Сцены частной и общественной жизни животных

Он был фатоват и безумно влюблен. Портрет он хотел подарить своей избраннице. Итак, он вошел в лавку, заплатил двойную цену, поскольку мыслил широко, и уселся перед аппаратом. Был он грузный, вальяжный, исполненный сознания собственной важности и важности своего деяния, а потому без труда смог оставаться неподвижным столько, сколько требовалось. Топаз, со своей стороны, приступил к делу с тем тщанием, какого требует любой дебют, и в результате совместных усилий портрет вышел на славу. Его Светлость был потрясен. Портрет уменьшил его и сделал куда более изящным, а серебристый цвет металлической пластины внес приятное разнообразие в его бурый облик[582]. Одним словом, он стал мил, строен и грациозен. Задыхаясь от радости и гордости, он так быстро, как позволял его степенный характер и тяжелый шаг, бросился к своей любезной и вручил ей драгоценное изображение. Медведица пришла в восторг. Повинуясь велению кокетства – чувства, присущего, кажется, женскому полу везде и всегда, – она повесила портрет себе на шею; затем, повинуясь велению другого, не менее естественного чувства – сообщительности, она отправилась демонстрировать подарок любимого родственникам и знакомым, подругам и соседкам. Благодаря такой прыти уже к вечеру весь звериный люд в округе узнал о таланте Топаза и чудесных плодах его ремесла. Топаз вошел в моду.

С этого дня посетители повалили в его лавку толпой; кресло модели никогда не пустовало, а черный Капуцин едва успевал покрывать пластинки слоем йодистого серебра. За исключением Обезьян, которые затаили обиду и держались поодаль, на земле, в воде и в воздухе не осталось ни одного живого существа, которое бы не захотело запечатлеть собственный облик. Если мне не изменяет память, одним из первых поспешил в лавку Королевский Фазан – владыка иностранной державы, населенной исключительно пернатыми. Он прибыл в сопровождении блестящих адъютантов: генерала Фламинго по прозвищу Краснокрыл, полковника Аиста и майора Тукана; подобострастные и назойливые, они, обступив Топаза, не переставали восхвалять своего государя, кадить ему, отпускать нелепые замечания и требовать глупых поправок. Впрочем, они не помешали Топазу закончить портрет, и Королевский Фазан смог увидеть свое монаршее оперение не хуже, чем в зеркале. В отличие от влюбленного Медведя, он поднес собственное изображение в дар не прелестной Павлинихе, своей морганатической супруге, а самому себе и, подобно Нарциссу перед водной гладью, проводил целые дни, любуясь самим собой. Право, блаженны любящие самих себя! им не грозят ни презрение, ни холодность, ни измена; они не страдают ни от разлуки, ни от ревности. Человеческие философы утверждают, что чувство, называемое обычно любовью, есть не что иное, как разновидность самолюбия, которое на время отклонилось от своего основного предназначения и перенеслось на постороннее существо, а если эта любовь проходит, это означает просто-напросто, что она вернулась к своему обыкновенному предмету; что ж, в таком случае у нас тем больше оснований сказать: блаженны любящие самих себя!

Хотя Топаз, если вернуться к нему, и делал вид, будто приукрашивает, согласно воле моделей, портреты, изготовляемые при помощи его машины, нельзя сказать, что он всегда полностью удовлетворял желания своих клиентов. Не все из них обладали идеальной фигурой и не все, подобно Королевскому Фазану, любили самих себя так горячо, чтобы в блаженном эгоизме принимать собственные изъяны за преимущества, однако они любили себя достаточно, чтобы изъявлять неудовольствие тем, что портретист сохранил недостатки, которые их огорчают, или не воспроизвел достоинства, которыми они гордятся. Так, Какаду находил, что у него слишком короткий клюв, Страус – что у него слишком маленькая головка, Козел – что у него слишком длинная борода, Кабан – что у него глаза слишком налиты кровью, а Гиена – что шерсть у нее слишком взъерошена. Белка была недовольна тем, что ее изобразили неподвижной, тогда как она такая живая, бойкая и резвая, а Хамелеон – тем, что он вышел бесцветным, тогда как он меняет цвета постоянно. Осел желал, чтобы по портрету было видно, что он поет, как Соловей, что же до Филина, во время сеанса закрывшего глаза от солнечного света, он горько пенял на то, что его изобразили слепым.

Она потеряла все, кроме десяти пальцев, которые позволяют ей зарабатывать на жизнь, и своей хорошенькой мордочки, которая делу не помеха

Нужно было видеть, как он выгнул спину, когда вручал мне письмо