Сцены частной и общественной жизни животных

Наконец бал начался. Собрание было многочисленное и блестящее. Светлячок из самых многоопытных взял на себя заботы об освещении, и оно своей яркостью превзошло самые смелые ожидания; он так мастерски расположил на вьющихся стебельках вереницы своих мелких собратьев, что казалось, будто эти чудесные гирлянды земных звездочек – дело рук феи. Золотистые стебли Астрагалов, покрытые Фонарницами и прочими светящимися Насекомыми, распространяли такое сияние, что даже Дневные Бабочки поначалу не могли свыкнуться с беспримерным блеском этих живых светильников[268], что же до Ночных, многие удалились, не успев даже поклониться молодоженам, а те, кто из самолюбия все-таки остался, поспешили до самого конца праздника укрыться своими бархатными крылышками.

Когда новобрачная явилась перед гостями, все задохнулись от восторга: так она была хороша и так прекрасно одета. Она танцевала без устали, и все поздравляли счастливого супруга (который, со своей стороны, тоже не пропустил ни одной кадрили) с тем, что он взял в жены особу неотразимой красоты.

Оркестр под водительством ученика Батты[269], Длинноязычкового Шмеля, который мастерски водил длинным язычком по струнам своей виолончели, блестяще сыграл новые, но уже снискавшие всеобщее восхищение вальсы Ребера[270] и обожаемую всеми Саранчами и Кузнечиками кадриль «Луг растений»[271].

Обычно я открывал бал с самой хорошенькой поселянкой

Ближе к полуночи соперница Тальони синьорина Кабалетта[272], одетая в весьма прозрачный наряд нимфы, станцевала сальтареллу[273], которая, впрочем, не произвела большого впечатления на собравшуюся здесь крылатую публику. После этого бал прервался и его сменил большой концерт вокальной и инструментальной музыки, в котором приняли участие мастера из разных стран, привлеченные в Баден-Баден хорошей погодой.

Сверчок-скрипач сыграл на одной струне соло, которое исполнил Паганини незадолго до смерти.

Цикада, произведшая фурор в Милане, краю Цикад, с не меньшим успехом спела кантилену собственного сочинения под названием «Аромат Роз», монотонный ритм которой довольно удачно подражал эпиталаме древних[274]. Пела она с большим достоинством, аккомпанируя себе на древней лире, в которой злые языки опознали гитару.

Юная женевская Лягушка спела арию на слова из «Песен сумерек» г-на Виктора Гюго[275]. Однако по причине ночной свежести она была слегка не в голосе.

Соловей, по чистой случайности оказавшийся в числе зрителей этой поистине королевской свадьбы, с бесконечной любезностью уступил настойчивым просьбам собравшихся. С вершины дерева божественный певец исполнил в ночной тиши великолепную арию и превзошел сам себя, воспроизведя чрезвычайно сложную мелодию, которую, как говорят, слышал единственный раз в жизни в неподражаемом исполнении великой певицы, госпожи Виардо-Гарсиа, достойной сестры прославленной Марии Малибран[276].

Наконец, завершился концерт прекрасным хором из «Немой из Портичи» «Вот вам фрукты, вот цветы»[277] в мастерском исполнении Золотистых Бронзовок и Фиолетовых Усачей: такой ансамбль редко услышишь даже в Опере.

Во время этой последней части концерта удивительно кстати был подан в прелестных чашечках голубых и розовых Колокольчиков ужин, состоявший из самых изысканных нектаров – Жасминового, Миртового и Апельсинового. Сей восхитительный ужин был приготовлен Пчелой, за чьи секреты не пожалели бы денег самые именитые торговцы сладостями.

В час пополуночи танцы вновь продолжились, и еще пуще прежнего; празднество достигло своего апогея.

В половине второго из уст в уста начали передаваться странные слухи.

«Вы слышали? – шептал один гость другому, – говорят, новобрачный в ярости; он уже двадцать минут ищет свою пропавшую супругу, – ищет, но найти не может».

Несколько Насекомых из числа его друзей любезно сообщили, по всей вероятности, желая успокоить несчастного, что совсем недавно молодая жена танцевала мазурку с прекрасно одетым Усачом, превосходным танцором и ее родственником – тем самым, который утром был свидетелем во время бракосочетания.

– Коварная! – вскричал бедный муж в отчаянии. – Коварная! Я отомщу!

Мне стало его жаль.

– Успокойся, – сказала я ему, – успокойся и не вздумай мстить, местью горю не поможешь. Ты сеял повсюду непостоянство; ты пожинаешь то, что посеял; это печально, но справедливо. Забудь: на сей раз это будет правильно. Проклинать жизнь легко, труднее ее прожить.

– Ты права! – воскликнул он. – Решительно, не в любви счастье!

Мне удалось увлечь его подальше от борозды, которая при известии о его беде вмиг опустела.

Гнев Мотыльков быстролетен, как они сами. Ночь была ясная, воздух чистый, и этого хватило, чтобы мой воспитанник вновь пришел в превосходное расположение духа; покидая сады, окружающие Фаворитку, он почти весело раскланялся с Ночной Красавицей, которая сторожила сон Красавицы Дневной[278].

Когда мы долетели до большой дороги, он заметил дилижанс, едущий в Страсбург.

– Воспользуемся ночной тьмой и усядемся на империал, – предложил он. – Я устал махать крыльями.