Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

Некая доля истины в этой очевидной трактовке есть. Но едва ли это вся истина. Едва ли Франц Марк рисовал картины, которые все сводятся к ощущению, что «война — это плохо» или что Европа вляпалась в катастрофу. Потому что Марк так не чувствовал. Или, можно сказать, Марк не был уверен, что чувствует насчет войны в целом или насчет той конкретной войны, которая в конце концов стоила ему жизни. В Первой мировой, по ощущениям Марка, имелся некий глубинный смысл. Было 6 сентября 1914 года, Франц Марк проживал еще только первые недели повседневной солдатской рутины Великой войны, — и уже намекал на эти глубинные смыслы. В тот день, 6 сентября, он писал Марии про обмены артиллерийскими залпами, которые наблюдал за прошедшую неделю: «В этих артиллерийских баталиях есть нечто впечатляющее и мистическое».

Можно представить, что вот он, Марк, у подножья Вогез: артиллерия обменивается залпами, а он смотрит на взрывы по ту, затем по другую сторону. От реальной опасности он был в те дни далеко и мог наблюдать за происходящим с какой-никакой отрешенностью (нам, впрочем, от этой Марковой завороженности артиллерийским огнем как-то не по себе — мы-то ведь знаем, что один из таких обстрелов менее чем через два года будет стоить ему жизни). В первые дни войны артиллерийские обстрелы казались ему, должно быть, чем-то вроде стихии. В них было что-то в высшей степени грандиозное — как в оглушительной буре, обрушивающей на мир шум и свет. Громадная вселенская свистопляска — в ее рукотворном изводе.

22 сентября Марк пишет Марии такие строки: «Около полудня с удовольствием прокатился; в Вогезах есть нечто прелестное и мирное, порой уже и не веришь, что эта ужасающая война — всерьез, пока вновь не увидишь ее собственными глазами!» Обратите внимание на восклицательный знак. Марк называет войну «ужасающей». Но слово «ужасающая» он говорит не полностью в дурном смысле. Война — ужасающая, но она ужасающая в том же плане, в каком ужасает вообще все серьезное. Марк не говорит об этом в таких выражениях, но мог бы использовать древнегреческое прилагательное denos. Если что-нибудь denos — то оно громадное, пугающее и могуче-ошеломляющее. Марк тянулся к тому, что открыл для себя в Великой войне как denos

. Он тянулся к нему, но столь же часто испытывал отторжение. Но если что-нибудь denos — то с ним все вот так. Оно вызывает влечение и отторжение разом. Великолепие слито в нем с ужасом. В общем, Марк ни за что не сказал бы, что война — это плохо, ни за что не осудил бы войну в качестве таковой, поскольку был в каком-то смысле ей благодарен.

<p>IV. Продолжаем копаться в голове Франца Марка, который был благодарен войне, а также исследуем, почему он так хотел рисовать, хотя художником почти всю свою жизнь был дерьмовым</p>

Этой мысли нужно дать настояться. С того самого дня, когда Франц Марк оказался на Великой войне новобранцем и вплоть до иного дня, когда под Верденом ему раскроило череп снарядным осколком, он был за эту войну искренне и глубоко благодарен. А еще он, нужно отметить, часто был в состоянии агонии и отчаяния. В письме, которое Марк отправил в начале 1916-го, вскоре после Нового года, особенно ярко просматривается, сколь тяжко давалась ему война. «Сегодня мы видим новое лицо 1916-го, — обращается он к Марии. — Земля напитана кровавейшим годом из всех бывших за те многие тысячи лет, что она существует». Метафора — сущий кошмар и еще перекликается с концепцией Фалькенхайна, что битва при Вердене станет эдакой кровокачкой и выкачает из французской армии кровь до последней капли, — хотя Марк о такой метафоре слышать не мог, поскольку Фалькенхайн использовал ее только позже и солдатам в той битве планов по созданию кровокачки не раскрывал.

И далее в том же письме Марк говорит: «Страшно подумать, что все это — напрасно, все из-за какого-то недоразумения, из-за отсутствия возможности объясниться

перед ближним просто на человеческом уровне!» Такие вот мысли нормального человеческого существа, гражданина цивилизованной европейской страны, который из-за всего этого насилия пребывает в возмущении и смятении. «И это в Европе!» — пишет Марк на этой странице, почти что крича от негодования.

Однако же оставаться в таком умонастроении нормального озабоченного общественным благополучием европейца хоть сколько-то долго Франц Марк не может. Что-то в нем смотрит по ту сторону. Что-то сопротивляется. Даже из того письма ощущаешь, как на Марка нисходит некая твердость духа. Он все для себя решил. Он поднимает голову от письма, которое сочинял, и делает глубокий вдох. «Чудесный новогодний денек, — пишет он супруге Марии, — воздух чуть пахнет весной, и от этого новогодние колокольчики звучат даже трогательно». Он подготавливает себя к беспощадной мысли, которую вот-вот озвучит. И пишет затем эти невероятные заключительные строки: «Не могу сказать, что вступать в этот год мне не по нраву, — так он пишет жене. — Мой оптимизм несокрушим; нехватка оптимизма — это нехватка сильных желаний и нехватка воли».