Свет с Востока

В эти минуты я невольно обращался к поэзии. Поэзия — в стихах, в других искусствах и в самой прозе — облагораживает нас. Она при­вивает нашим сердцам искренность и сострадание, великодушие и скромность, терпение и признательность, мечту и любовь к прекрас­ному — все то, без чего мы не были бы людьми. Академическое воспи­тание учит наукам, строго разложенному по ячейкам областей знания, опыту предков. Это мир формальной логики, апофеозом которой является римское: «Да свершится правосудие, хотя бы погиб мир».

Можно изучить много наук и не постичь их. Постижение дано лишь тем, кому открылся внутренний смысл человеческих знаний, их поэзия. Такие уже не смогут оставаться учеными ремесленниками, они станут художниками науки. Можно написать сотни блестящих стра­ниц, свидетельствующих о большой осведомленности автора в суще­стве и в литературе предмета. Но блеск его книги будет мертвым, если, написанная одним лишь холодным, трезвым умом, без участия слу­шающего мир сердца, она никого не взволнует, а станет достоянием справочных отделов ведомственных библиотек.

Сердце — обитель поэзии, вместилище мук и страстей ученого. Поэзия — крылья науки. Без них самому утонченному шедевру науч­ной мысли не войти в душу народа, а ведь идея становится силой лишь тогда, когда через сердце овладевает умами. В этом разница между образованностью и воспитанностью.

252

Книга третья: В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

* * *

Наше знание напоминает сцену с направленными на нее одиноч­ными лучами прожекторов: пятна света, полумрак, тьма. Одни явле­ния, даты, люди удостаиваются исключительного внимания: о них говорят и пишут, выискивая мельчайшие подробности; о других вспоминают случайно, о третьих— никогда. Но ведь все взаимосвя­занно, и в истории, как и на сцене, нельзя понять одно, не видя друго­го.

Меня всегда особенно интересовал Пушкин: его «Подражания Корану», наконец, его знаменитое высказывание о том, что «мавры внушили европейской поэзии исступление и страстность любви», представляют большой интерес для востоковеда, однако меня Пушкин волновал, в первую очередь, на эмоциональном уровне. Эта изящ­ность стиха, чувство и интеллект... Чем больше я читал его стихов, тем больше он интересовал меня как человек. Пушкин велик, но мы жи­вем в ореоле его святости, идолопоклонства, которое унижает поэта. Каким был Пушкин в действительности, насколько верна его хресто­матийная личность? Как выживал он в условиях России? Был ли он действительно «почти революционером»? Кто был его непосредствен­ным предшественником в литературном искусстве?

Неожиданным образом исследование этих вопросов привело ме­ня к Баркову, стихи которого я слышал несколько десятилетий назад в лагере. Тогда я еще не знал, что Барков был любимым учеником Ло­моносова, не подозревал, что именно легкий ямб Баркова подорвал тяжеловесность стиха Елизаветинской эпохи и тем самым подготовил почву для Пушкина. Более того, я не подозревал всего символического трагизма жизни этих поэтов, насколько современными являются их дилеммы.

* * *

6 марта 1757 года синод подал императрице Елизавете жалобу на Ломоносова. Ученого обвиняли в том, что им написаны «два пашкви-ля» против бороды — неотъемлемой принадлежности лиц духовного звания; по другим сведениям, речь шла о сатирическом стихотворении «Гимн бороде», распространившемся в рукописи по Петербургу. Ло­моносов не был наказан. Но другой академик— В.К.Тредиаков-ский— разразился громовыми виршами «Переодетая борода или [г]имн пьяной голове», где осмеивал слабость Ломоносова к вину и

Барков и Пушкин

253

заявлял, что тех, кто предает поруганию святые предметы всеобщего уважения, «дельно сжигать в струбах». Ответное стихотворение при­писывали Сумарокову, но стиль указывает на авторство Баркова:

Козляты малые родятся с бородами, Коль много почтены они перед п...

«Едва ли найдется в истории литературы пример такого полного падения, нравственного и литературного, какое представляет И.С.Бар­ков, один из даровитейших современников Ломоносова. Ни Альфред де Мюссе, ни Эдгар По не могут идти в сравнение с ним. Его напеча­танные произведения нисколько не похожи на произведения подобно­го рода от Марциала до Маркиза де Мазада (= де Сада). В них нет ни эротически возбуждающих образов, ни закоренелой цинической без­нравственности, занятой системами разврата и теориями сладостра­стия. В них нет ни художественных, ни философских претензий. Это просто кабацкое сквернословие, оплетенное в стихи: сквернословие для сквернословия. Это хвастовство цинизма своей грязью»1.

Этим наиболее известен Барков, но было и другое.

«Доношение Ломоносова в Канцелярию Академии Наук.

1. Сего Апреля 24 дня приходил ко мне из Александровской Семинарии ученик Иван Барков [!] и объявил, что он во время учиненного мною и г-дином Профессором Брауном екзамена в Семинарии не был и что весьма желает быть сотрудником при Академии Наук, и для того про­сил меня, чтоб я его екзаменовал.