Свет с Востока

— Да, меня взяли сегодня с лекции. Вызвали к ректору, а там уже были двое в штатском... Повезли на Правый берег Невы — я там сни­мал комнатку — перерыли все, потом привезли сюда...

Почему он здесь? Наверное, «подвело» происхождение: отец Ники был генералом в свите Николая И, а его крестным отцом был сам последний император.

Из гудевшей встревоженными голосами сборной камеры мы по­пали в баню, где «вольную» одежду обработали хлорной известью. И, наконец, вечером всех арестованных развели в постоянные камеры. Ника попал в 24-ю, я с тремя другими — в соседнюю 23-ю, осталь­ные — кто куда.

...Загремел замок, решетчатая дверь в решетчатой стене приот­крылась, впуская нас в просторное, полное людей обиталище. Долго ли мне тут быть? Какое-то недоразумение, спутали, что ли, с кем? Ведь за мной нет никакой вины, ничего, я... Десятки заросших лиц обра­щены к двери, десятки блестящих и потухших глаз осматривают во­шедших.

— Новички, сюда! Какие новости на воле?

— Есть ли еще Советская власть?

— Где же она, где?

15 февраля вечером черный занавес, навешенный на решетчатую стену камеры со стороны коридора, всколыхнулся, прозвучал голос охранника:

— Кто на «шэ»?

Так, по первой букве, тюремная охрана вызывает арестанта. Про­износить полную фамилию нельзя — вдруг человек содержится не в этой камере, а ведь узникам запрещено знать о запертых в других по­мещениях.

— Кто на «шэ»? — нетерпеливо повторил голос, не получив отве­та в первую секунду.

— Шин дер.

70

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

— Нет.

— Шелебяка.

— Нет.

Третьим назвался я.

— К следователю!

Застучал замок. Меня повели полутемными внутренними коридо­рами. Яркая, как лезвие ножа, стремительная, как его удар, вдруг про­неслась мысль: сегодня, после многолетнего перерыва, в оперном теат­ре дают «Аиду». Вот сейчас польются в замерший зал бессмертные звуки увертюры... Мы, четверо друзей, договорились неделю тому назад: отложить все и быть сегодня на Театральной площади. И вот!... Глухой каземат, меня конвоируют... Куда я иду, зачем? Кто этот следо­ватель, к которому я не имею никакого отношения? Может быть, он скажет — в чем дело?

Лифт. Поднялись, вышли в широкие освещенные коридоры, за­стланные дорожками. Это уже не «внутренняя тюрьма» с ее каменны­ми заплеванными полами — это соединенное с нею лабиринтом пере­ходов управление НКВД. Меня ввели в один из множества кабинетов. За столом восседал молодой человек с невыразительным скучающим лицом под коротко остриженными волосами.

— Садитесь, — бросил он мне.

Последовал анкетный опрос. Потом Филимонов — так звали мое­го собеседника — поднял глаза от протокола, пристально посмотрел на меня и спросил:

— Как думаете, за что вас арестовали?

— Не знаю.

— Не знаете! Как же так? Раз человека лишают свободы, значит, за ним что-то есть?

— Я невиновен.

— «Невиновен». Все вы говорите так, а потом оказывается... ока­зываются горы преступлений! Если в вас есть какая-то совесть, почему не сознаться: да, оступился. Следствие учтет чистосердечное раская­ние.

— Мне не в чем раскаиваться.

— Хватит! — Филимонов стукнул кулаком по столу. — Не вкру­чивайте мне шарики! Мы невиновных не берем! Если вы запираетесь, если вам не хватает простого мужества сказать правду... что же, при­дется помочь...

У «всех скорбящих радости»

71

Он откинулся на спинку стула и остановил на мне тяжелый не­подвижный взгляд.

— Вас арестовали за систематическую антисоветскую агитацию. В частности, вы говорили: «Выборы в Верховный совет — комедия...»

— Никогда! Никогда! И в мыслях не было! Филимонов уже не слушал меня:

— Кроме того, вы состояли в молодежном крыле партии прогрес­систов. Эта партия охватывала ленинградскую интеллигенцию и стре­милась превратить нашу страну в буржуазную парламентскую респуб­лику. В молодежном крыле вы были главным сторонником решитель­ных действий.

— Этого не было. Неправда это.

— Будет составлен обвинительный протокол, который вы под­пишете. Мы имеем средства, чтобы заставить вас это сделать.

Нажал кнопку звонка, вошел конвоир.

— Уведите.

Я шел потрясенный, все во мне дрожало. Впервые за 25-летнюю жизнь к моим глазам вплотную приблизились мертвящие глаза чело­веческой лжи, и некуда было деться. Да нет, пусть лучше убьют за эти придуманные преступления, но клеветать на себя... нет, невозможно, нельзя.

В камере я втиснулся под нары, лег среди вповалку простертых хел — отбой уже прозвучал, узникам полагалось отойти ко сну. Думы о только что услышанном неотступно жгли. Внезапно из-под пола раз­дался протяжный стон, за ним другой, затем послышались вопли. Со­сед, старый крестьянин, приподнялся; опершись о пол левой рукой, правой перекрестился:

— Опять...

— Что опять? — спросил я.

— Пытают... — голос его дрогнул. Ужас пробежал по мне.

— Пытают?! Кого?

— Вот тебе и «кого». Таких, как мы с тобой. Чтоб сознавались, чтоб кляли себя, значит...

Он рухнул на свое место, закрыл пальцами уши. Вопли продолжа­лись, порой их перекрывала яростная брань палачей.

В следующую ночь истязания повторились. Наутро старожилы объяснили мне: