Свет с Востока

И вдруг Ника заболел. Кажется, простудился, но он вообще не от­личался крепким здоровьем. Увели его в тюремную больницу.

И вдруг нам двоим оставшимся, Леве и мне, объявили: собираться на этап. «Как это, позвольте, нам назначено повторное следствие, про­верка дела!» — «Отставить разговоры!» Спорить нельзя. Спокойно, может быть, отменят. Ведь прямое нарушение закона.

Этап — завтра, но уже сегодня в тюрьме гул, как на восточном ба­заре. Сердце учащенно бьется. «Куда повезут, что там ждет?» Кончают­ся часы призрачного тюремного покоя. «Может быть, нас развезут по разным лагерям, — говорит Лева, — послушай и постарайся сберечь в памяти...» Мы залезаем под нары, подальше от суеты, Лева шепчет мне стихи своего отца, я запоминаю:

Твой лоб в кудрях отлива бронзы, Как сталь, глаза твои остры. Тебе задумчивые бонзы В Тибете ставили костры. Когда Тимур в унылой злобе Народы бросил к их мете, Тебя несли в пустынях Гоби На боевом его щите.

И ты вступила в крепость Агры Светла, как древняя Лилит, Твои веселые онагры Сверкали золотом копыт.

Был вечер тих. Земля молчала. Едва вздыхали тростники И, от зеленого канала Влетая, реяли жуки. И я следил в тени колонны

92

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

Черты прекрасного лица И ждал, коленопреклоненный, В одежде розовой жреца. Узорный лук в дугу был согнут И, вольность древнюю любя, Я знал, что мускулы не дрогнут И что стрела найдет тебя.

Тогда бы вспыхнуло былое, Жрецов торжественный приход И пляски в зарослях алоэ, И дней веселый хоровод.

Но лоб твой, вычерченный строго, Таил такую смену мук, Что я в тебе увидел бога И робко выронил свой лук.

Толпа рабов ко мне мс I нулась, Теснясь, волнуясь и крича, И ты лениво улыбнулась Стальной секире палача.

2 декабря истекли последние часы напряженного ожидания, наш этап двинулся. Говорили, к Беломорканалу— Беломорско-Балтий-скому каналу имени Сталина

«ПОВЕНЕЦ — МИРУ КОНЕЦ»

Медвежьегорск, Медвежья Гора, Медвежка— три имени обозна­чают городок, прильнувший к самому северному краю Онежского озе­ра. В 1933 году здесь по холодным и пустынным улицам ходил ссыль­ный востоковед Василий Александрович Эберман. Один из ближайших учеников первостроителя советской арабистики академика Крачковско-го, Василий Александрович посвятил свою научную жизнь исследова­нию средневековой арабской и персидской поэзии. Но зревшему твор­честву судьба отвела всего десять лет; ибо до них была университетская подготовка, после них — тюрьма, закончившаяся смертью.

«Повенец — миру конец»

93

Эберману принадлежат печатные статьи, в частности — «Арабы и персы в русской поэзии»; он опубликовал несколько выполненных им стихотворных переводов с арабского. В последние годы Василий Алек­сандрович изучал то, что смогли сберечь двенадцать веков из произве­дений поэта Ваддаха из Йемена, и вскоре должно было появиться пер­вое издание его стихов. Имя этого человека, павшего жертвой разде­ленной любви к жене самодержца, в свое время привлекло и внимание Стендаля.

27 июня 1930 года работа над сборником арабского поэта была пресечена: Эбермана арестовали и отправили в ссылку. Тот, у кого отняты не только свобода передвижения, но и книги, содрогается от особой боли, понятной не каждому; она была тем сильнее, что Васи­лию Александровичу шел всего тридцать первый год. Горькое утеше­ние он отыскал в том, что стал сочинять «Венок сонетов», посвящен­ный трагедии давнего поэта, которого он уже не мог более изучать за письменным столом; так искалеченная птица пытается приспособить­ся к изменившимся условиям, чтобы продолжать жить. Над Медвежь-егорском низко висело сумрачное небо; задумчивый бледный человек в стеганой телогрейке медленно ходил по стынущим улицам, губы шептали только что созданные, прилаженные друг к другу слова:

Жену халифа в праздничной Медине В торжественных и чувственных стихах Воспел красавец-юноша Ваддах. Она любовь дарит ему отныне...

С озера в лицо дул холодный ветер, а Эберман продолжал творить сонеты о солнечных арабских городах и сердцах.

... Ну вот, а теперь, через пять лет, пришла наша с Левой очередь. 4 декабря 1938 года «столыпинский» вагон с решетками на окнах дос­тавил нас в сей самый Медвежьегорск. Эбермана уже не было в живых. После Прионежья он еще успеет побывать в Магадане, потом окажет­ся в Орле, куда к нему сможет приехать жена, Ксения Дмитриевна Ильина, тоже востоковед и тоже ссыльная. Она заживо сгорит в тюрьме во время войны с Германией, а он, Василий Александрович, при странных обстоятельствах утонет летом 1937 года. Этот разумный человек видел, к чему шло дело вокруг, так, может быть, и странности-то не останется...

Конвой привел нас, пеструю толпу этапников, к пристани. Каж­дому при входе на баржу выдали по буханке черного хлеба и по две

94

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

вяленых рыбины — сухой паек на три дня. Всех спустили в трюм, как в средние века поступали работорговцы с невольниками, вывозимыми из Африки. Черный пол трюма тотчас же усеяли мешки и тела. Мы с Левой поместились в углу у продольной балки.