Свет с Востока

Из Кирова путь наш пролег на север, к Воркуте. 22 августа вместе с другими этапниками я уже сидел во дворе «пересылки» в Котласе. Отсюда меня рассчитывали переправить в постоянное место назначе­ния. Воркута, лежащая далеко к северо-востоку от Котласа, рядом с Югорским полуостровом Северного Ледовитого океана, была известна как пожиралище людей, где условия труда и жизни были особенно жестокими. Начальники в НКВД рассуждали об отправляемых на дальний север «контриках» (так звали нас уголовники) просто: «вы­дюжит — его счастье, подохнет — спишем. Их наловили много, пе­ремрут эти — пригонят новых». Мне предстояло пополнить этап вор-кутинских «новичков».

Но где-то заело, что-то не сработало, отправку заключенных на север отложили. Мы были размещены в брезентовых палатках, и нас тотчас же стали выводить на работу. Сперва она состояла в переборке гнилого картофеля, рассыпанного по многим отсекам лагерного ово­щехранилища. Затем собирали бревна, валявшиеся вокруг зоны, укла­дывали их в штабеля. Наконец, грузили тюки прессованного сена и мешки с крупой на баржи, стоявшие у берега широко разлившейся Северной Двины; под заходившим солнцем, когда рабочий день мед­ленно близился к концу, река пылала нестерпимым и торжественным

по

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

блеском, потом, наступая, по ней растекались нежная желтизна и ро­зовый свет вечернего неба.

В последующие дни я сдружился с Вернером Карловичем Форсте-ном. Недавно один из наркомов Карело-Финской ССР, теперь он был моим напарником на распиловке бревен. Не верилось, что этот чело­век с открытым лицом, доброжелательный и отзывчивый, мог быть «врагом народа». Я стал учиться у Вернера Карловича финскому и быстро оценил самобытную красоту этого языка.

Возле склада, где мы пилили, стоял щит, на нем вывешивалась ме­стная газета. Слова о «вечной советско-германской дружбе» и сообще­ние о вторжении фашистской Германии в Польшу были напечатаны почти рядом. «Странное совпадение!» — подумал я. Потом прочитал о том, что на третий день вторжения Англия и Франция объявили Гер­мании войну. Но небольшая Польша уже билась в хищных руках, че­рез неполный месяц после нацистского нападения она сникла. Второе дыхание для борьбы придет позже.

5 сентября нас, привезенных 22 августа, переправили в погрузоч­ный лагерь на берегу Вычегды, которая возле Котласа впадает в Север­ную Двину. Мы и здесь были размещены в палатках, несмотря на то, что стала чувствоваться осенняя стужа. Работать пришлось исключи­тельно на погрузке. Чуть ближе середины Вычегды ставилась баржа, к ней с берега вел узкий трап. Внизу таились темные речные глубины, над ними по наклонной плоскости мы катили рвавшиеся из рук тачки с 50-килограммовыми мешками цемента, носили на спине 60-килограммовые мешки с мукой или крупами. В нашей бригаде работал среди других бывший редактор ереванской молодежной газеты Тигран Харуни. Близко я познакомился с ним чуть позже, когда арестанский товарный поезд в течение восемнадцати суток вез нас в Сибирь. Ти­гран пересказал мне содержание книги о Манон Леско, потом с его помощью я возобновил свои занятия армянским языком, начатые в первой моей тюремной камере, в ленинградском Доме Предваритель­ного Заключения. Мой новый знакомый пробыл в Сибири недолго, вскоре по прибытии его отправили в следующий этап. До меня дошла весть о том, что он вновь попал на Вычегду, опять грузил баржи и в один несчастный день сорвался с узкого трапа в реку. Как хотелось, чтобы это было не так! Но в рассказе о беде назвали Тиграна...

Однажды пришлось грузить 90-килограммовые мешки с сахар­ным песком на баржу, подошедшую от устья Вычегды. Тяжело осев­шая баржа ушла к Архангельску, но, пройдя 160 километров, наткну­

Путь на Воркуту

111

лась на непробиваемый лед — был конец октября — и повернула об­ратно. Пришлось ее разгружать, но неимоверная тяжесть мешков, теперь уже выносимых вниз по трапу, облегчалась радостным созна­нием того, что, поскольку судоходство прекратилось, путь на Воркуту закрыт до поздней весны, а уж там посмотрим. Должно же все-таки возыметь какую-то силу мое заявление о пересмотре дела, поданное в кировской тюрьме!

И как раз вскоре я получил на него ответ. Извещение, врученное мне в приемной начальника лагеря, сообщало, что я «осужден пра­вильно, оснований к пересмотру дела не имеется». Как хорошо, что во мне к тому времени была внутренняя жизнь. В памяти вставали пяти­стишия Аррани:

Поэмы Аррани — ты видишь — точно реки: У каждой свой исток, свой путь и берега, Их свежесть у людей приподнимает веки, В них сердце отмывают — и навеки Становится сердцам свобода дорога.

В оранжевом плаще задумчиво-усталый, Устало-нежный сумеречный час! Как осень поздняя, благоуханно-вялый На вечера плечах покров прозрачно-алый Чуть светится, почти совсем погас.

Текут мгновенья — и, как будто гнезда В зеленой чаще вьет пернатых дочь, Любви к птенцам не в силах превозмочь, Серебряные трепетные звезды На шелке неба вышивает ночь.