Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»

Юридически закрепив раздельное проживание (сепарейт), Светлана вернулась в Принстон, благо соседи сообщили ей, что её прежний дом, который она оставила два года назад, вновь выставлен на продажу. Она незамедлительно купила его и вернулась на улицу Вильсона, 50, с той лишь разницей, что теперь она уже была 46-летней матерью-одиночкой с 15-месячной дочерью, но нянечки, Александры Андреевны Бычковой, помогавшей вырастить Осю и Катю, рядом не было. Теперь она постоянно должна была нанимать бебиситеров. А материальные убытки составили 700 тысяч долларов.

Взглянем на сравнительные цифры стоимости базовых товаров из статистических данных за 1970 и 2010 годы, чтобы понять, что означают подаренные Питерсу 700 тысяч долларов США.[99]

Если за точку отсчёта взять рост цен на бензин, то Светлана в ценах 2010 года потеряла из-за своего замужества 700 х 7,58 = 5 306 000 долларов США, а в сравнении с ростом цен на недвижимость – почти 7 миллионов долларов. Нехило.

Через год Вэс подал на развод в суд Аризоны, в котором был зарегистрирован брак, и получил его за десять минут – по глупости Светлана в суд не явилась, не наняла адвоката и даже не потребовала алиментов на содержание дочери. С детства привыкшая жить за государственный счёт и иметь многочисленную прислугу, сохранившая и после смерти отца льготы и привилегии, она не научилась практичности и витала в облаках, послушная душевным порывам, подобно ветру, швырявшим её в разные стороны.

Мать-одиночка (1972–1984)

Первый и второй разводы она восприняла легко. При жизни отца, несмотря на 25-летний возраст и наличие двух деток, она чувствовала себя уверенно, зная, что никто не посмеет обидеть дочь Сталина и женихи от неё никуда не денутся. Иллюзия собственной исключительности и поезда Счастья, застывшего на перроне, закончилась весной 1953-го. Всю жизнь она пыталась его догнать, нервничала, срывалась на необдуманные поступки, о которых жалела, и вновь сломя голову прыгала в омут, не изучив предварительно дна…

Брошенная Вэсом и оказавшись в 46-летнем возрасте матерью-одиночкой, она утратила психологическую устойчивость. Последующие двенадцать лет (десять в США, затем два года в Англии) она бросалась из одной крайности в другую, меняла церкви и места проживания. Из-за непрактичности, суетливости и поспешности при принятии решений она растеряла капитал, полученный за две первые книги. Она не работала – редкие эмигранты могут позволить себе роскошь ничегонеделания – и необдуманно-расточительной жизнью подогревала слух, что сидит на «папиных миллионах».

Дом на улице Вильсона она продавала дважды. В первый раз, вернувшись после развода из Аризоны, она смогла его выкупить. Во второй раз, когда она ненадолго перекочевала в Калифорнию и вновь воротилась в Принстон, эта возможность была утрачена. Ничему не научившись, она недоумевала, почему при покупке её бывшего дома так резко возросли цена и налоги.

Когда Ольга была маленькой, Вэс четырежды приезжал в Принстон повидать дочь. Светлана его принимала, невзирая на то, что он фактически её ограбил и не выплачивал алиментов на содержание дочери – она почему-то их даже не требовала, хотя сделать это могла в любой момент, пока дочь не достигла 18-летнего возраста. Затем Вэс исчез на шесть лет и приехал повидаться с Ольгой, когда той исполнилось 10 лет. Отцовских чувств он не испытывал, и Ольга платила ему той же монетой – безразличием.

Утешение Светлана нашла в религии. Несмотря на то что в Москве она крестилась в русской православной церкви, а Ольгу из-за отсутствия в Аризоне русской церкви крестила в греческой православной, она легко переходила из одной христианской конфессии в другую, главным считая не церковные ритуалы, а веру в Спасителя. Ольгу она отдала в частную католическую школу Святого Сердца в Принстоне, а затем, когда подружилась с пастором епископальной церкви Всех Святых, расположенной неподалёку от дома, перешла в её лоно.

Ольга научилась в епископальной церкви гимнам, полюбила музыку и литургию, но странно: Светлана, выросшая на русской культуре и с детства увлекающаяся литературой, сознательно не обучала её русскому языку. Дети, родившиеся в семьях первой волны русской эмиграции, владели родным языком (этому способствовала вера в скорое падение большевистского режима и возвращение на Родину). Но и в семьях еврейской эмиграции 70–90-х годов сохранили разговорный русский язык. Случай со Светланой Аллилуевой уникален – она не научила дочь ни одному русскому слову. Её объяснение об эмигрантской раздвоенности души, от которой она хотела уберечь дочь, выше всякого понимания. Она не пожелала сохранить для дочери русский язык, создав ей множество проблем, когда в 1984 году сделала попытку вернуться на Родину.

Деревенские вечера одинокой женщины долгие. Она пристрастилась к джину с тоником и, когда Ольга засыпала, ежевечерне просиживала за стаканом, постепенно увеличивая дозу, пока вдруг не заметила, что не может остановиться и этим ничем не отличается от своего брата-алкоголика.