Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа)

Поначалу Захарий Лашкарашвили был враждебно настроен по отношению к Ганиченко. Это можно было понять, так как по предложению моего брата Давида Бердзенишвили мы, трое грузин, как говорили в зоне, три «швили» – два Бердзенишвили и Лашкарашвили, – с первого же дня, как оказались в зоне, начали писать письма на грузинском языке. До этого все письма писались по-русски, чтобы цензор могла прочесть их и вернуть авторам. Три месяца сражалась с нами Ганиченко, три месяца высылал нам предупреждения тбилисский КГБ – бросьте эту глупую шутку, и три месяца наши родные и близкие не знали о нас ничего. Однако информация о том, что людям запрещают писать на родном языке, просочилась за рубеж, и Ганиченко проиграла войну с нами. Теперь наши грузинские письма, в обход Ганиченко, проходили цензуру в тбилисском КГБ. После нашей маленькой победы не только в нашем, но и в пермских политических лагерях заключенные начали писать письма на родном языке. Естественно, это не прибавило Ганиченко любви к грузинам, и теперь она охотилась на приходившие к нам письма, ввела новые жесткие правила, мне не отдавала писем жены, а Джони – писем матери, говоря, что это люди с другой фамилией и женой или матерью они быть не могут. дело разбиралось серьезно. Мне пришло письмо со следующим обратным адресом: Тбилиси, ул. Ведзинская, 17, Инга Ширава. Цензор не отдавала мне письмо, допытываясь, кто этот Ширава. Я говорил ей, что Инга Ширава – моя жена, что в Грузии большинство женщин, выходя замуж, сохраняют девичью фамилию, поэтому фамилии моей жены или матери Лашкарашвили не совпадают с нашими. «Вы, грузины, люди одного племени, – заявила Ганиченко, – выступаете в качестве свидетелей друг для друга, вам нельзя доверять!» И она вызвала в свидетели эксперта по кавказским делам Рафаэла Папаяна. Папаян категорично заявил: «У нас жены носят фамилию мужа, и, наверное, так же происходит и в Грузии». (Тут мне вспомнился рассказ одного моего педагога; оказывается, известный русский академик Соболевский не верил, что в грузинском синтаксисе подлежащее может быть в трех падежах, и сердился: «Подлежащее может быть лишь в именительном падеже!») Естественно, засим последовала грузино-армянская напряженность, невиданная после 1919 года. В ход были пущены болезненные аргументы грузинской азбуки, мцхетского храма Джвари, Руставели, коньяка, тбилисского «Динамо» и ереванского «Арарата», и в дело вмешался истинный мудрец, Нестор нашего лагеря (характеристику Нестора, Ахилла, Елены Прекрасной и других предложил Борис Манилович) Вадим Янков, супруга-армянка которого в обоих браках сохранила свою девичью фамилию и который знал не только о том, что грузинские женщины сохраняют свои девичьи фамилии, но и о сложнейшей литовской системе женской фамилии, когда у девушки одна фамилия, у замужней – другая, а у вдовы – третья (при этом сохраняется первоначальная основа фамилии). Тут Янкова поддержал Витаутас Скуодис, и Ганиченко нехотя передала мне письмо супруги, но Лашкарашвили она мучила еще два дня.

Вот такое чудовище полюбил Джони. Едва завидев высокий силуэт, стройный стан, как у модели на подиуме, он восклицал: «Он пришел!» В вопросе грамматического рода Джони был принципиален, он и после тысяч замечаний, даже упоминая собственную мать, употреблял местоимение «он» и шел Ганиченко навстречу. Не знаю, что она думала, видя на фоне выражения полного отвращения к себе сотен людей один влюбленный взор, но политический лагерь беспокоился, заключенные не могли поверить, что любовь брала верх над классовой ненавистью. Не помогло делу наспех переведенное мной и Жорой Хомизури стихотворение Галактиона Табидзе «Как-то раз вечером»:

                   Я, конечно, оказался белым,                   Когда пули просверлили воздух.

Это стихотворение, если не наизусть, то хотя бы близко к тексту знают все истинные батумцы, так как его действие происходит в их городе: «Батумское солнце горело, заходя, спокойный ветер шумел на море» – история трагического чувства Денди и Вероники.

Однако финал стихотворения, где божественная Вероника в конце концов оказывается совершенно бульварной революционеркой и убийцей, Веркой из Калуги, сыграл против первоначального замысла. С этим вряд ли согласился бы Галактион, ранее, в другом стихотворении о Веронике и, соответственно, о Ганиченко выразивший иное соображение, однако Фред Анаденко и Дмитро Мазур не то что Галактиона, случалось, даже самого Фридриха Энгельса не уважали (про Маркса этого не скажу, не возьму на себя греха социалистов зоны).