Тадзимас

Ночь как ночь. Не какая-нибудь – киммерийская. А конкретнее – коктебельская. А еще точнее – моя.

Ночь – рабочая. Ночь – до речи охочая. Ночь – горючая, жгучая. Неминучая.

Ночь – на краешке лета. На кромке. На грани.

Перед осенью новой. В преддверии света. Высокая ночь.

Почему же тогда не продолжить беседу о прошлом?

Там – так вышло – сплошной андеграунд.

Нынче – тоже. (Рембо – или Паунд?

Артюр: «О сезоны, о замки!.» Эзра: «Добытчик чудес…»)

Андеграунд – словцо с выкрутасами, с барабанными прибамбасами, для частот самых низких типичное нынче, броское, заграничное.

Целенаправленный, резкий, прямолинейно-раскатистый звук его чужд и тяжел нашему, ко всему вроде бы только – вроде бы, вот что важно запомнить, – привычному, чуткому, нет, абсолютному, если с речью он дружен, слуху.

Термин с дикой, кичливой претензией – нет, вы только себе представьте – не на что-нибудь там поскромнее, мол, чего мелочиться, хватит, надоело, бери повыше, рой поглубже, займи пространство, да и время, врасти корнями в землю, в небо пусти побеги, торопись гнездиться, плодиться, невзначай о цене рядиться с кем-нибудь, да хотя б с Хароном, или с критиком, неким звоном пусть услышится кем-то что-то, не нужны ведь для слухов ноты, всеохватнее, понахальнее, посмелее, – на универсальность.

Что-то сделанное, вещественное, но никак, никогда – не духовное, что-то зримое, наподобие дорожного указателя: только в этом езжай направлении – и не вздумай в пути сворачивать никуда, ни вправо, ни влево, никуда тебе больше нельзя, только прямо, туда, куда тебе, сам ты видишь, сам слышишь, указано, – ну а больше, – смотри мне, нарвешься, коль зарвешься, на неприятности, залетишь ты в зону опасную, налетишь на преграду властную, вразумят тебя мигом, умеючи, будешь знать, что почем, – никуда.

Этакий чужеродный, белыми хлипкими нитками неведомо кем и когда наспех пришитый лейбл, на истертой, местами в клочья средь скитаний былых изорванной, ношеной-переношеной, но зато и привычной, надежной, своего, отнюдь не заморского, не заемного вовсе, незачем занимать, ведь свое-то исстари нам дороже всегда, отечественного, покроя и производства, пускай и действительно грубой, да, замечу тут же, надежной, от всех, каковы бы ни были, мыслимых и немыслимых бед столько лет защищавшей и тела наши, может, и бренные, только все еще крепкие, в шрамах и рубцах, наследье сражений, и невзгод, и всего, что пройдено, что испытано встарь когда-то, и души крылатые наши, все еще, нет, не выброшенной с глаз куда-то долой – ей-богу, жаль расставаться! – ткани минувшей эпохи.