Тайна расстрелянного генерала

Несколько дней после этого Павлов оставался в Москве. Не хотел, чтобы арестовывали дома. Кремлевская стена выросла до самого неба и нависла над ним, грозя в любой момент раздавить. Против чего он пошел! Против какой силы! Эта сила изменила мир, раздавила крестьян — правда, их же руками. Как бывший пастух, Дмитрий Григорьевич близко к сердцу принимал проблемы села. Знал их, чувствовал. Но в то же время понимал Сталина. Рассказывали, как во время его знаменитой сибирской поездки над ним изгалялся один "крепкий" мужичок.

— Хлебушка захотели? — пританцовывал он на одной половице. — А ты у меня попроси!

Если бы тот знал, глаза какого человека смотрели на него. И сколько решилось в тот момент. Какие эшелоны с "крепкими" мужичками потянутся скоро на север.

Ожидая своей судьбы, Павлов перестал выходить из гостиницы. Пока Тимошенко громовым голосом не погнал его в Минск. Но этот гром звучал для Павлова лучше всякой музыки.

* * *

Утром в промозглой сырости машина помчала его на аэродром. Когда самолет оторвался от земли и взял курс на запад, Павлов немного успокоился и задремал после бессонной ночи.

Очнулся отдохнувший, посвежевший. Самолет пробил облака. Их белая пелена осталась далеко внизу. По синему небу догоняло веселое солнце. И чувство уверенности, незыблемости привычного хода вещей, как в природе, так и в жизни, вытряхнуло из сознания Дмитрия Григорьевича последние остатки неуверенности. Он опять был собой — командующий Западным округом, на который возлагалась защита страны.

До Белостока оставалось несколько минут лета, и Павлов отложил все размышления до встречи с Коробковым. Он заставил себя отдохнуть и вдруг вспомнил — с удивлением и новым своим высоким видением — недавнюю встречу с Людмилой. Подивился стойкости молодых впечатлений. Как? После Испании, кремлевских кабинетов, общения с выдающимися людьми его память удержала облик молодой женщины, которая всего один год царила в его сердце. И, главное, отвергла. Пусть он добивался, страдал. Но сколько помнить? Наверное, он слишком серьезно относился к ней. В этом вся штука. Яркая, чернобровая дивчина была нужна ему не на приключение, а на всю жизнь. Вот бы он влип! Вчерашняя встреча была последней. Он и на нее не имел права. Но какая же стойкая вещь юношеские влюбленности!

С чувством досады Павлов отогнал воспоминания. Все-таки место этих потаскух должно быть строгим и определенным. А племянница мила, подумал Дмитрий Григорьевич, но не смог восстановить в памяти лицо девушки, фигуру, голос. Только ощущение чистоты и волшебства. Точно свежий ветер коснулся. Это уже другая эпоха, сказал он себе, другое поколение. И наши пути никогда не пересекутся.

Ровное и доброе расположение духа вернулось к нему, когда он увидел на взлетной полосе весь генералитет 4-й армии и впереди — улыбающегося Коробкова.

* * *

Командующий 4-й армией Александр Андреевич Коробков достаточно изучил своего начальника, чтобы угадывать его желания. На первом месте у Павлова всегда числилось дело. И Коробков без промедления доставил его в приграничный механизированный полк. Там с утра уже ждали командующего.

В первую очередь Павлов осмотрел танки. Литые башни замаскированных "тридцатьчетверок" радовали своей надежностью и мощью. Даже бывалые вояки подолгу останавливались, пораженные изяществом линий. Казалось, танк легок на ходу, подвижен. Так и было. Но толщина его лобовой брони превосходила даже немецкие "панцеры", а дальнобойное орудие способно было поразить любую цель.

Сбоку возник Коробков:

— Нам бы такие танки в Испании! А, товарищ командующий?

Дмитрий Григорьевич помедлил с ответом. Потом глаза его блеснули.

— Я и на старых гонял Гудериана.

— Сейчас он там. Напротив, — произнес Коробков.

— Ничего! Опыт пригодится, — кивнул Павлов.

На приграничном аэродроме командующий долго испытующе вглядывался в мужественные, обветренные лица летчиков. Спросил как бы невзначай:

— В Испании кто-нибудь воевал?

Оказалось — никто.

— Значит, боевых навыков нет?

— Мы их тренируем! — бодро отрапортовал командир эскадрильи.

— Сколько налет у каждого?

— Уже по три-четыре часа!

Это подавалось как большой успех.

— А сколько у немцев, знаете? Прежде чем летчика выпускают в бой?

Пилоты молчали.

— Сто пятьдесят часов, — сказал устало командующий.

Ответом был птичий треск в зеленых березках.

— А мы их числом, товарищ командующий! — радостно нашелся румяный комэск. — И храбростью!

— Ну-ну… — командующий неопределенно кивнул.

Напряжение спало. Летчики заулыбались, дивясь находчивости командира эскадрильи.

— А нельзя отодвинуть аэродром от границы?… — тихо спросил Павлов у Короткова.

Но в наступившем молчании вопрос прозвучал неожиданно громко и внятно. Поэтому Коротков ответил открыто, широко улыбаясь:

— А кто позволит?

Всю дальнейшую дорогу командующий молчал, обдумывая увиденное.