Тайная эпидемия одиночества. В поисках утраченной близости

В голове промелькнула мысль: «В тюрьме люди так же быстро осваиваются, чтобы выжить». Я гордилась мамой: даже с больным поврежденным мозгом она продолжала адаптироваться и учиться. Правда, с тех пор состояние ее мозга ухудшилось, и теперь мы подыгрываем ей так же, как она когда-то подыгрывала Ронде. Мы притворяемся, что папа все еще жив и что он отправился не на тот свет, а в отпуск.

Ронда уже замахнулась на меня, но за секунду до удара одна из маминых замечательных сиделок ворвалась в комнату. Она подошла к замершей в удивлении Ронде, плавно взяла ее за руку и отвела в другую комнату. Я все еще помню сгорбленный силуэт Ронды в дверном проеме. Она снова была в здравом уме, раскаивалась и сожалела, что не помнит, что сделала. Когда Ронда была уже у двери, я заметила, что она ссохлась примерно до половины своего прежнего роста. После многих лет под австралийским солнцем кожа на ее запястьях покрылась пятнами, как колбаса мортаделла. Сиделка, что ее увела, тоже была с пухлыми коричневыми руками. Она приехала из Манилы в поисках лучшей жизни в Австралии, но теперь лишь ежедневно вытирает задницы престарелым за мизерную плату и даже не имеет права пожаловаться. Притворяется, что ей легко. Делает свою работу. Терпит оскорбления. Эти люди – ангелы, спустившиеся на землю.

Вернувшись, она сказала: «У вашей мамы явно инфекция. Температура высокая, но сейчас вечер пятницы, и врач сможет прийти только в понедельник. Вы можете дождаться его или вызвать скорую и увезти маму в отделение неотложной помощи».

В ту же больницу, где все началось год назад. Больницу, куда я, едва прилетев из Дубая, отправилась прямо с самолета и где увидела свою болезненную напуганную мать. Сейчас она снова казалась мне напуганной. Я спросила, хочет ли она в больницу, и заметила темные круги под ее бирюзовыми глазами. В то же время ее лицо было полностью опухшим и красным.

Сейчас я все еще пытаюсь вспомнить, как мы оказались в больнице – ехала ли я в машине скорой помощи вместе с ней, добиралась ли на своей машине или вызвала такси и поехала вслед за скорой. Моя неспособность вспомнить – верный признак того, что в тот момент я находилась в режиме «бей или беги». Помню только, что у меня была на это причина, ведь то, что ждало нас в больнице, определенно заставило нас испугаться.

Царапины на защитном экране

К 10 вечера приемное отделение, в котором весь день кричали дети с ушибами от катания на скейтборде и других подобных занятий, опустело. Теперь кричать начинали взрослые. Большинство из них были зависимыми. Их высохшая кожа напоминала пожеванную сигарету, глаза выглядели запавшими, а на тонких пальцах мелькали царапины. Не только на пальцах: по всему телу, на одежде и пластиковых стульях в приемной. Внезапно я поняла, почему мама была так строга со мной в детстве. Она защищала нас от среды, с которой довольно редко сталкивалось наше замкнутое этническое сообщество консервативных католиков. Работники сидели за защитными экранами из оргстекла, наблюдая за тем, как пациенты неистово царапают эти экраны и стучат по ним. Беременная женщина взвыла. Ее партнер в мятой кожаной куртке и изношенной кепке вывел ее к экрану и начал о чем-то умолять работников. Им отказали. Он разозлился, а она снова взвыла. Я закрыла глаза и впервые почувствовала настоящий страх, исходящий не от моей собственной семьи, а извне. Я испугалась еще и потому, что в очередной раз осознала, что мы с мамой поменялись ролями. Теперь она стала моей дочерью, а я – ее матерью. Матерью 68-летней женщины в подгузниках.

Нас зарегистрировали и проводили в маленькую темную комнатку. Единственной преградой между нами и теми людьми служила белая занавеска, какие обычно висят в душевой. Занавеска закрывала только половину комнаты, так что всякий раз, когда кто-то проходил мимо, я видела их мелькающие тени. Мама начала медленно сползать из своего кресла. Она должна была лечь спать еще пять часов назад. Я зафиксировала ее кресло, присела, обняла ее и приподняла выше. Я подумала о том, сколько лет мечтала об этих объятиях и насколько зловещим образом теперь исполнилась эта мечта. Пока мама спала, я держала ее за руку. Я сидела на пластиковом стуле, зажав спинку между ног и облокотившись на нее подбородком. Когда я в очередной раз вздрогнула от донесшегося до меня крика, пластик больно впился мне в бедра. Что ж, в клипах эта поза кажется гораздо более удобной.

В пятницу вечером в отделении неотложной помощи полно страдающих людей. Они не были похожи на жителей дома инвалидов и престарелых, которые тихо тают, как воск свечи. Эти люди страдали в жестоком, мучительном надрыве. Я удивилась, что мама не проснулась от этих криков, но решила, что сиделки, наверное, дали ей снотворное перед отъездом. Из-за перегородки доносился шум драки. В полусне я слышала, как медсестры твердили пациентам что-то вроде: «Все хорошо, все будет в порядке», а в ответ доносился одурманенный, неразборчивый и несвязный голос.