Тайны гениев

Что же здесь пушкинское? Все! Но только не впрямую.

Например, слово «пустынный» – очень часто встречающееся у Пушкина слово. И означает оно «одинокий».

Помните это – «свободы сеятель пустынный»?

Или «пустынная звезда»?

Или «на берегу пустынных волн»?

После Пушкина никто не употреблял в поэзии этого слова.

И вдруг это делает Блок, да еще через сто лет после Пушкина. Зачем?

Да ведь ясно зачем!

Это не что иное, как тайное посвящение Пушкину, намек на преемственность не только в поэзии вообще, но и в конкретном стихотворении. Ведь пишет же Блок в своем предсмертном обращении к Пушкину:

Пушкин, тайную свободуПели мы вослед тебе!Дай нам руку в непогоду,Помоги в немой борьбе!

Вот почему посвящение Пушкину в стихотворении «Поэты» скрыто в одном слове! Ибо речь идет о «тайной свободе», а борьба «немая».

Но почему квартал в стихотворении у Блока одинокий и к тому же «вырос за городом»? Ведь поэты жили не за городом, а в городе.

К тому же из второй строчки становится ясно, о каком городе идет речь. Квартал вырос

На почве болотной и зыбкой.

Ясно, что речь идет о Петербурге. И здесь снова – тайная связь с Пушкиным, а конкретно – с его поэмой (или, как Пушкин сам ее называет, «петербургской повестью») «Медный всадник». И первая строчка этой повести звучит, как известно, так:

На берегу пустынных (!!!) волн… (и далее – мысль Петра о создании города).

А через несколько строк -

По мшистым, топким берегам(то, что видел Петр на месте,Темнели избы здесь и там…где будет построен Петербург)

Дальше у Пушкина появляется и «болото»:

Прошло сто лет, и юный град, (Петербург построен)Полнощных стран краса и диво,Из тьмы лесов, из топи блатВознесся пышно, горделиво…

Итак: у Блока – «почва, болотная и зыбкая»,

у Пушкина – «мшистые, топкие берега» и «топь блат».

У Пушкина – «пустынные волны»,

а у Блока – «пустынный квартал».

Но опять тот же вопрос: почему квартал вырос «за городом»? И здесь опять – метафора.

Ибо «за городом» – не географическое местоположение, где жили поэты, а духовное.

Поэты жили не там, где все, не в городе, а в своем мире, «за городом».

Далее:

Там жили поэты, – и каждый встречалДругого надменной улыбкой.

Это уж совсем непонятно – почему поэты, собратья по духу, так странно относятся друг к другу?

В строчке о «надменной улыбке» Блок зашифровал одно из самых интересных явлений искусства: поэт, художник, композитор, писатель создает свой мир, настолько глубокий, что часто не способен воспринимать иные миры, другие возможные формы гениальности. Так, Чайковский не любил музыки Брамса, Мусоргский смеялся над Дебюсси, а музыку Чайковского называл «квашней», «сахарином», «патокой».

Лев Толстой считал, что Шекспир – ничтожество. В свою очередь, величайший профессор скрипки и один из крупнейших скрипачей мира Леопольд Ауэр не понял посвященного ему скрипичного концерта Чайковского и никогда не играл его. (В это трудно поверить, ибо уже через короткое время и поныне этот концерт – самый исполняемый из всех скрипичных концертов.)

Два крупнейших поэта России Блок и Белый, ненавидели друг друга, и дело чуть не дошло до дуэли.

Когда состоялась премьера оперы Жоржа Бизе «Кармен», которая оказалась страшнейшим в истории музыки провалом, сведшим в могилу ее создателя (Бизе умер через три месяца после фиаско), и газеты набросились на ее автора, то ни Камилл Сен-Санс, ни Шарль Гуно не вступились за своего коллегу, не написали ни одного слова в газеты, чтобы поддержать своего друга. Во всех этих (и многих других) случаях то, что Блок называет «надменной улыбкой», это поведение – не результат зависти или недоброжелательства одного творца к другому.

Здесь скорее элементарная невозможность одного выйти за пределы той невиданной глубины, которая создана им, и осознать столь же великую глубину другого.

Такое поведение я склонен называть ЗАЩИТНЫМ ПОЛЕМ ГЕНИЯ. Ведь важнейшее условие существования гения – это его глубокая вера в свою правоту.

А дальше в стихотворении – потрясающая провокация: описание жизни поэта с точки зрения обывателя – невероятный поэтический прием, цель которого – подать слухи как истину, шокировать мещанина, противопоставить ему творца.

Но есть здесь и еще одно измерение, которое можно сформулировать так:

ДОПУСТИМ, ЧТО ВСЕ ЭТО ПРАВДА – и пьянство, и бродяжничество, и нелепость быта поэтов. НО ДАЖЕ И В ЭТОМ СЛУЧАЕ ПОЭТ ПРАВ, ИБО ЕГО ЦЕЛЬ – СПАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ОТ КОНСТИТУЦИИ ЛЖИ, ФАЛЬШИ, ПРИТВОРСТВА, ОТ МЕЩАНСКОГО ДОВОЛЬСТВА, ОТ САМОДОВОЛЬСТВА.