Тайны раскола. Взлет и падение патриарха Никона

Никите Алексеевичу Никон ответил, что «мы рады о покое своем и ни малы печалны есми». Матвея Степановича напутствовал иначе: «Патриарха поставить без нево, он не благословляет!.. Потому, что де он, патриарх, сам жив и благодать Святого Духа с ним. Оставил де он престол, а архиерейства не оставливал… Будет де великий государь изволит ему, патриарху, быть в Москве, и по ево… указу он… новоизбранново патриарха поставит и… пойдет в монастырь!» 6 (16) марта в столице уведомились, на каких условиях Никон согласен отойти в сторону, и… отмахнулись от них. Общественность, в том числе духовная, мечтала о ниспровержении Никона. Посему присутствие или отсутствие в Москве главного героя никого не волновало, как и то, зарекался Никон возвращаться или нет. «Карфаген» собирались «разрушить» по-любому. Но, конечно, предпочтение отдали бы вердикту с безукоризненным обоснованием.

И все бы хорошо, если бы накануне совещания в игру не вмешался кто-то, кого Неронов не учел в своих расчетах. Этот кто-то обладал большим политическим влиянием. Оно уравновесило авторитет «боголюбцев», и в итоге свидетели демарша Никона в Успенском соборе почти не боялись говорить правду. Первым 13 (23) февраля допросили архимандрита Ново-Спасского монастыря Иосифа. Тема клятвы даже не поднималась. 14 (24) февраля нашумевшее событие вспоминали девять человек — архимандрит, три игумена, три протопопа, соборный ключарь и митрополит Сербский Михаил. Никто не обмолвился о патриаршем зароке.

Дата допроса Питирима точно не известна. Скорее всего, 15 (25) февраля. Коли так, то оппонент Неронова перехитрил соперника, ибо митрополит Крутицкий первым добавил к общепризнанному восклицанию («отселе вам не буду пастырь») присловье: «Аще де и помышлю быти патриарх, и я де анафема буду!» Повторил за ним, причем неуверенно, «глухо», только один — архиепископ Тверской Иоасаф. Следовательно, с собеседованиями в предыдущие два дня поспешили умышленно, упреждая исповедь Питирима. Нероновцы спохватились слишком поздно и, предчувствуя неминуемое фиаско, обзавелись запасным вариантом.

Обратились за содействием к князю А.Н. Трубецкому и думному дьяку Л.Д. Лопухину. Они в Успенском соборе в ключевой момент не были. Зато конфиденциально общались с Никоном в Воскресенском монастыре вечером 12 (22) июля. Вот тогда он якобы обоим и заявил: «Впредь де… в патриархах быть не хочет. А толко де я похочу быть патриархом, проклят буду и анафема!» «Сказку» эту сановники продиктовали 15 (25) февраля.

Спустя сутки, 16 (26) февраля, собор торжественно открылся. Алексей Михайлович лично призвал участников судить по справедливости. В рутину выслушивания и сопоставления «писменных скасок», внесеных боярином П.М. Салтыковым, высший синклит погрузился на другой день. Ох, как же большинству хотелось уличить Никона в вольной или невольной опрометчивости. К «барьеру» пригласили всех опрошенных архиереев и иереев за разъяснениями. Без особого эффекта. 19 (29) февраля собственную версию и опять не в унисон с питиримской сообщил архимандрит Богоявленского монастыря Киприан. Наконец, в течение 20—22 февраля (1—3 марта) к дознанию привлекли весь клир Успенского собора и патриарших служителей, до полусотни человек. И никто о «клятвенных словесах» не заикнулся, кроме священника Федора Терентьева. В общем, интрига с «анафемой» провалилась, с чем высшее российское духовенство и смирилось. Однако это не предотвратило провозглашение собором 27 февраля (8 марта) 1660 г. патриаршего престола вакантным по причине превышения Никоном срока дозволенной с него отлучки «без б-гословны вины» — шести месяцев. Как легко догадаться, соборное постановление оспорить мог и Никон, и таинственный поклонник опального владыки, доказав либо наличие в никоновом «отшедствии» с московской кафедры «богословны вины», либо ошибку в интерпретации нормы, заимстовованной из распоряжений Вселенских соборов. Вторая особа именно так и сделала.