Тайны российской аристократии

Разница потомком быть предок благородных,Иль благородным быть. Та же и в свободныхИ в холопех течет кровь, та же плоть, те же кости

Буквы, к нашим именам приданные, злостиНаши не могут прикрыть; а худые нравыИстребят вдруг древния в умных память славы,И чужих обнажена красных перьев галка

Будет им, с стыдом своим, и смешна и жалка.

Писал князь Антиох Кантемир, младший современник Петра I, и сам, между прочим, потомок молдавских господарей. Спустя столетие, А. С. Пушкин вспоминал местничество с мягкой иронией, но без осуждения:

Из них Езерский Варлаам

Гордыней славился боярской:За спор то с тем, то с другимС большим бесчестьем выводимБывал из-за трапезы царской,

Но снова шел под страшный гнев,И умер, Сицких пересев.

А вот историки второй половины XIX – начала XX столетия уже проявляли к местничеству больший интерес. Демократически настроенной профессуре хотелось видеть в местничестве попытку сопротивления абсолютизму. Пусть даже и столь ограниченную сословными принципами. Однако внимательное изучение этого явления вызвало разочарование. Местничество оказалось своеобразной «Табелью о рангах» XVI–XVII столетий – в запутанной иерархии счетов, среди споров о том, кто «выше», боярство и не думало отстаивать какие-то привилегии, а лишь слепо взывало к «старине», освященной обычаем. Ключевский отмечал, что местничество проникнуто «политической беспечностью» и отсутствием «вкуса к власти». Великий историк отмечал, что местничество ослабляло силы и общества и государства, и уж точно не имело ничего общего с аристократическим протестом рыцарства, из которого родились западноевропейские демократические свободы. Разобрались историки в этом сложном вопросе сравнительно недавно, и тогда выявилось, что местничество очень неоднозначное явление.

Принцип местничества заключался в распределении назначений на службу и для участия в дворцовых церемониях и мест за царским столом во время приемов и торжеств по происхождению человека («отечеству»), а не по его личным заслугам. «Отечество», «отеческая честь» зависели от родословной человека, служб его предков и его самого. Положение служилого человека определялось по отношению к его родичам и по отношению к представителям других родов. Представители старших ветвей рода и старшего поколения считались по местническому счету выше представителей младших ветвей и младших поколений. Дядя не мог быть назначен на менее значительную должность, чем племянник, и это правило распространялось и на их потомков. При воеводских назначениях «честее» считалась служба в большом полку, затем вторым по значению шел передовой полк, после него – полк правой руки, потом – полк левой руки, наконец, последним был сторожевой, или ертоул. При организации крупных воинских соединений – в походах или береговой службе – в полках бывало несколько воевод: первый воевода большого полка, второй воевода большого полка, третий воевода большого полка, первый воевода передового полка и т. д. Помимо счетов между однородцами, существовали гораздо более сложные счеты между различными родами. Каждое назначение считалось «случаем», и если, допустим, князь Кашин был выше Гагарина, а Гагарин выше Плещеева, то внук Кашина мог претендовать на назначение выше племянника Плещеева. Таким образом, выстраивалась долгая цепочка «случаев», перечислявшихся каждый раз при спорах «о местах», возникавших между воеводами. При местнических спорах перечислялись «случаи», записанные в росписях служебных назначений («разрядах») за последние пятьдесят, семьдесят, а то и сто лет.

Вот, к примеру, фрагмент местнической челобитной князя Юрия Дмитриевича Хворостинина «царю Дмитрию Ивановичу», т. е. Лжедмитрию (1605):