Тайные безумцы Российской империи XVIII века

Исследование, основанное на следственных делах душевнобольных, попадавших на протяжении XVIII века в органы политического сыска, конечно же, не может, как отмечено в заключительной главе, претендовать на статус исчерпывающей «истории безумия» в России этого столетия в целом. Совершенно очевидно, что три с небольшим сотни человек, оказавшиеся в поле зрения этих учреждений, составляют лишь малую часть страдавших психическими расстройствами россиян. Большинство не мучилось манией величия, не претендовало на родство с коронованными особами, не богохульничало, не топтало ногами иконы и не произносило «непригожих слов», а потому попадало в поле зрения властей, лишь если поведение безумца становилось опасным для окружающих и родственники не могли с ним справиться. Многие не «буйные» не получали никакой медицинской помощи; их не изолировали в монастырях и других заведениях, чаще всего они продолжали жить в своих семьях, подчас подвергаясь насмешкам и насилию со стороны домашних[452]. О некоторых из них становилось известно, если они кончали счеты с жизнью и нужно было решить вопрос об их захоронении. Согласно Артикулу воинскому, в основе которого лежали нормы западноевропейского законодательства, тело самоубийцы, покончившего с собой в припадке безумия, не подлежало наказанию и могло быть захоронено в церковной земле, без отпевания, но и эта норма подчас нарушалась. В отличие от большинства стран Европы того времени, в России для того, чтобы удостовериться в том, что покойный действительно болен, не требовалось судебное разбирательство, как правило, было достаточно свидетельств родственников и соседей, из показаний которых мы зачастую узнаем, что трагическое событие стало итогом многолетней душевной болезни, о которой было давно известно окружающим[453].

Сказанное относится, конечно же, к обычным людям. Судьба знатных безумцев складывалась подчас совсем иначе. «Во время пребывания двора в Москве, — вспоминала Екатерина II, — один камер-лакей сошел с ума и даже стал буйным. Императрица (Елизавета Петровна. — А. К.) приказала своему первому лекарю Бургаве ухаживать за этим человеком; его поместили в комнату рядом с покоями Бургаве, жившего при дворе. В этом году случилось так, что сразу несколько человек потеряли рассудок. По мере того, как императрица об этом узнавала, она брала их ко двору, размещала подле жилища Бургаве, и постепенно при дворе образовалась небольшая больница для умалишенных»[454]. Вполне очевидно, что содержавшиеся в этой «больнице» не представляли собой, как Исай Шафиров, угрозу государственной безопасности и, напротив, пользовались сочувствием императрицы.