Тайные безумцы Российской империи XVIII века

Ознакомившись с посланием Аша, Шувалов, надо полагать, не на шутку перепугался и, конечно, сразу же сообщил куда следует. Когда в Тайной экспедиции попытались втолковать Ашу, что Шувалов не сын императрицы, он «сперва с жаром, а потом улыбаясь, стоял на своем и говорил, что мол вы меня не переубедите, я за него готов кровь пролить». В ходе следствия выяснилось, что у Аша много долгов, что он ведет «беспутную» жизнь и что в его квартире проживает его якобы невеста, некая Анна Доротея, урожденная Вилькен, вдова бывшего обер-полицмейстера Берлина барона Кромпау, взятого в плен во время Семилетней войны и умершего в России. Ввиду особой важности дела А. А. Вяземский, А. М. Голицын и И. П. Елагин провели совещание и пришли к однозначному выводу о сумасшествии Аша, в доказательство чего подробно перечислили признаки заболевания, в том числе упрямство. Поскольку Аш, видимо, не был православным, во второй половине века отправить его в монастырь уже не представлялось возможным, но показательно, что помещен он был не в доллгауз в Риге или Ревеле, а в крепость — как опасный сумасшедший. Половину пенсии барона было решено определить на его содержание там, а из другой половины выплачивать его долги. При этом выяснилось, что в момент отправки в Дюнамюнд наличных средств барон не имел, так что с ним было послано 50 рублей казенных денег из расчета по 50 копеек в день. Анну Доротею, чтобы не болтала лишнего, отправили в Ревель, и «из высочайшаго Ея Императорскаго Величества милосердия» ей выдали 300 рублей[255]. Перевод Аша из Дюнамюнде в Спасо-Евфимиев монастырь в марте 1797 года Павел I, видимо, рассматривал как облегчение его участи, а вероисповедание барона, облагодетельствованного таким образом, императора, судя по всему, не интересовало.

Три описанных выше случая, произошедшие в екатерининское царствование, с точки зрения властей того времени, так или иначе, объяснимы. Особо суровые решения, хоть и редко, но принимавшиеся в отношении безумцев в первой половине века — случай солдата Евстрата Черкасского — объяснить труднее. Так, в 1736 году не в монастырь, но в Оренбург вместе с женой был сослан живший в Петербурге серпуховской посадский Петр Кисельников, написавший прошение на имя императрицы. На этот поступок его вдохновило чтение развешанных по городу печатных указов, грозивших смертной казнью за воровство при пожаре. Кисельников обратился к государыне с призывом быть милостивой и предложить ворам вернуть похищенное, а тех, кто этого не сделает, простить. При допросе в Тайной канцелярии Кисельников «свистал и скакал, и становился на колени», «и при том говорил сумозбродные слова всякие, которых за повреждением ево в уме выслушать неможно». Особая суровость приговора, вынесенного Кисельникову Ушаковым, возможно, связана с тем, что свое послание этот очевидно нездоровый человек осмелился вручить лично самому начальнику Тайной канцелярии, чем вызывал у того сильное раздражение[256]. Стоит заметить, что, если в екатерининское время практически все решения Тайной экспедиции посылались на утверждение императрице, при Анне Иоанновне руководители политического сыска были гораздо самостоятельнее, и о предложениях Кисельникова императрица, скорее всего, так и не узнала.

Как можно видеть по немногочисленным делам павловского времени, несмотря на первоначальное желание императора пересмотреть все указания матери, практика обращения с безумцами практически не изменилась. Доставленного в Петербург в 1797 году из воронежского сумасшедшего дома, куда он был помещен по приговору совестного суда, поручика Давыда Калмыкова император велел отправить в больницу. В марте 1798 года к нему была допущена жена, а в апреле он был выпущен как выздоровевший и получил на дорогу 300 рублей[257]. Сошедший с ума в 1797 году иеродьякон новгородского Хутынского монастыря Виталий написал Павлу некое послание, после чего сперва был оставлен в том же монастыре, а затем переведен в Валаамский. Оттуда он отправил пакет в московскую контору Синода, после чего митрополит новгородский попросил перевести Виталия либо в Соловецкий, либо в Спасо-Евфимиев монастырь. Обер-прокурор Синода сообщил генерал-прокурору Куракину, что до весны добраться до Соловков не получится, и по указанию императора иеродьякон был отправлен в Суздаль[258]. В том же году был определен в дом сумасшедших бывший донской казак Василий Орлов, утверждавший, что на Дону в некоей келье живет государь Петр Федорович — император повелел его показания не расследовать[259]. Туда же в 1798 году попал и крепостной крестьянин Наум Сериков, на вопрос, почитает ли он государя, ответивший: «…я, де, почитаю своего господина, а господин — государя, а нам на что почитать государя?»[260] Несколько иначе сложилась судьба штаб-лекаря Ивана Родде, утверждавшего, что он «от крови Петра Великаго», и отправленного в отставку из‑за болезни. В 1800 году Павел I повелел поместить его в «секретной долгауз»[261].