Тайные безумцы Российской империи XVIII века

Два свидетельства подобного рода, конечно же, не дают оснований утверждать, что провозглашение России империей и принятие государем императорского титула действительно привело народные массы «в смущение», но они показывают, что некоторых подданных оно как минимум озадачило. Прежние, привычные, вплетенные в православный дискурс наименования страны и государя были заменены иноземными словами, смысл которых многим оставался, видимо, непонятным. Казалось бы, речь идет о формальности, но и царский титул, и наименование страны были элементами общей картины мира, непосредственно связанными с идентичностью русского человека этого времени. Замена этих слов в привычном с детства тексте во время церковной службы могла вызвать недоумение и смятение. Как отмечает С. В. Переверзенцев, «идея „Российской империи“ в своем начале имела в большей степени светское содержание, нежели сложившаяся к концу XVII столетия идея „Вселенского православного царства“. Следовательно, произошел определенный разрыв с предшествующей духовной русской традицией, в соответствии с которой Российское государство есть, прежде всего, государство истинной православной веры»[348]. Иначе говоря, за неприятием понятия «империя» стоял конфликт религиозного и светского начал, причем обращает на себя внимание, что первое из приведенных свидетельств появилось через двадцать, а второе и вовсе через сорок лет после провозглашения России империей.

Отмеченный выше эффект от распространения грамотности и печатной продукции имел еще один аспект: повышение уровня информированности населения о событиях, происходящих как внутри страны, так и за ее пределами. Не только «Санкт-Петербургские ведомости» (а с 1756 года и «Московские ведомости») и первые русские журналы, имевшие очень ограниченную читательскую аудиторию[349], но и рассылавшиеся по всей стране указы содержали теперь наряду с законодательными нормами, регулировавшими жизнь общества, сведения о событиях в стране, в том числе о новых назначениях, отставках и награждениях конкретных лиц, то есть о том, что происходило во властных, недоступных простому смертному сферах. Такие указы должны были информировать чиновников местных учреждений, но те, конечно же, пересказывали новости своим знакомым и родственникам, и, распространяясь, эти новости не могли не вызывать любопытство и пересуды[350]. Наряду с этим в церквях и на площадях оглашались манифесты и законодательные акты, адресованные всему населению страны и сообщавшие ему об объявлении войны и заключении мира, о победе над неприятелем, о рождении детей в царской семье и о других важнейших событиях в жизни государства. Все это было новым, непривычным и могло порождать ощущение сопричастности с «государственными делами». Сама того не сознавая и вряд ли ставя перед собой подобную цель, власть тем самым исподволь формировала из подданного гражданина. Парадоксальность, внутренняя противоречивость этой новой реальности заключалась в том, что концепция регулярного государства предполагала, что ради достижения общего блага каждый подданный будет сознательно играть роль послушного элемента государственного механизма, которому государство предписывает, что и как следует делать, для чего, собственно, его и нужно информировать о происходящем в стране. Но на практике это зачастую имело побочный эффект в виде возникающего у некоторых людей желания вмешаться в дела государства и поправить их. У одних это проявлялось в форме подававшихся в высшие инстанции прожектов, а у душевнобольных в виде «непригожих» речей.