Тайные безумцы Российской империи XVIII века

Попавший в московскую контору Тайной канцелярии тринадцатилетний дворовый Шафирова Андрей Володимеров рассказал, что хозяин от него требовал кричать «слово и дело», а он, хозяин, будет за него «ответствовать». Володимеров ходил для этого к рогатке, но караульные на его крики внимания не обратили и его не арестовали, и тогда Шафиров повез Володимерова в своей коляске ко двору секретаря Тайной канцелярии Хрущова. Там он мальчика высадил, а сам уехал. Андрей выяснил, что секретаря нет дома, решил, что попусту кричать «слово и дело» нет смысла, и отправился домой, но хозяин ему не поверил и на следующий день высек. Затем он послал Володимерова в дом к своему родственнику князю Хованскому сказать, чтобы тот пришел к нему, но Хованский ответил: «…мне к нему быть недосуг». На следующий день Шафиров опять отправил Андрея к Хованскому, наказав сказать, чтобы князь ехал в Тайную канцелярию, а если откажется, объявить «слово и дело» на него самого. Володимерова к Хованскому не пустили и выгнали со двора. Тогда Шафиров велел ему идти в Полицмейстерскую канцелярию и кричать «слово» там. Делать это он заставлял и дворового Кузьму Ветошникова, которого при этом называл своим сыном, переименовал в Кондратия и обещал сделать своим наследником. «Слово и дело» по первому пункту Шафиров собирался объявить на В. Я. Левашова, А. И. Шувалова, советника Полицмейстерской канцелярии М. Данилова, советника Юстиц-коллегии Ю. Ю. Голенищева-Кутузова, прокурора той же коллегии Ф. Я. Жилина и других высокопоставленных чиновников.

При этом Шафиров постоянно писал какие-то послания, запечатывал их несколькими печатями и посылал с ними на почту караульных, а когда те отказывались, бил их и называл «изменщиками», а прогневавшему его капралу сказал: «…я де зделаю, чтобы и в профосы не годисся». Секретарю московской конторы М. Хрущову он прислал письмо, в котором среди прочего говорилось: «И так то, Михайлушка, ково ты обороняешь, а меня заточил, да и в гульбу вступил. Пора тебе перестать пить, да есть, да гулять, надобно за дела приниматца, нечего меня здесь держать». В опалу к Шафирову попал и служивший в Преображенском полку его сын Петр, которого отец обвинил в праздной жизни и разорительном пристрастии к картам, то есть тех самых пороках, которыми страдал сам.

В ответ на запрос Левашова 28 мая 1751 года последовал высочайший указ отправить Шафирова в монастырь, причем:

Велеть надеть на него монашескую рясу и быть ему в том монастыре под присмотром никуда неисходно. Только ево, Шафирова, без указу Ея Императорскаго Величества в монахи не постригать.

Последнее уточнение, как можно предположить, свидетельствует о том, что указ не был формальным, императрица лично участвовала в его составлении: монашескую рясу на безумных монастырских затворников обычно не надевали и, по мысли государыни, известной своей религиозностью, по-видимому, такая одежда должна была оказать на статского советника благотворное действие и способствовать его смирению. При этом было указано: «…содержанием же пищи и платья велеть ево, Шафирова, довольствовать впредь до указу от дому ево». Ответственность за это возлагалась на «управителя» дома Шафирова. Все ценное в доме велено было описать и опечатать, а с бароном отправить в монастырь двух дворовых.

С исполнением указа вышла заминка. Выяснилось, что из дома Шафирова снабжать нечем, поскольку еще несколько лет назад, как уже говорилось, он был именным указом отрешен от владения собственностью. Ничего своего у него не было, и все необходимое ему посылали дети и родственники, в том числе старший сын Василий, сестры — княгиня Марфа Долгорукова и Мария Салтыкова и племянники, князья Александр и Михаил Хованские[398]. Никакого «управителя» тоже в доме не оказалось. Сын Василий находился далеко от Москвы, в Пензенской губернии, и на корреспонденцию с ним времени не было. В иной ситуации в Тайной конторе, вероятно, повременили бы с отправкой в монастырь, но в данном случае речь шла об именном указе, поэтому уточнять высочайшее повеление и держать Шафирова долее в его доме служащие политического сыска не решились, постановлено было отправить его немедленно, а кормить пока монастырской едой.