Тают снега

Сморщившись от дыма, Лихачев обвел глазами запущенное помещение и покачал головой.

- Ну и учреждение! Чайную восточного стиля напоминает, бандуру бы еще. А ты чего, председатель, уныл, как банная скамейка? - осведомился Васька, здороваясь с Птахиным.

- Здесь доведут, - буркнул Зиновий и, любезно протянув открытый портсигар, поинтересовался: - Надолго к нам?

Васька от папирос отказался и, не переставая греть руки у раскаленной буржуйки, сообщил:

- На зимний сезон. Имеем приказ навозец возить на поля, создать, так сказать, базу будущего урожая.

- Не Петровна ли потребовала трактор-то?

- Она, кажется.

- Та-ак. Значит, она самоуправничает. Интересно, куда ты думаешь ставить трактор на ночь?

- Право думать я предоставляю вам. Мое дело махонькое - лучше каши не доложь, но от печки не тревожь, - хохотнул Лихачев и повернулся к печке задом. - А вот и агроном Голубева, - кивнул он головой, увидев вошедшую Тасю. - Долгонько вы, товарищ агроном, спите. Так можно проспать всех женихов.

- Вы трактор не проспите, - огрызнулась Тася и повернулась к Птахину. - Я не успела вам вчера сказать насчет трактора. Нам его из эмтээс выделили на вывозку удобрений. Надо стоянку ему отвести. Заправляться трактор будет на складе эмтээс.

- С Карасевым говорите насчет стоянки, а мне не до нее. Вон с годовым отчетом замучился. То не бьет, другое не бьет, третьего не достает...

Тася сердито нахмурилась, хотела посоветовать, чтобы он не спал на ходу, тогда сойдется, но сдержалась.

- Нет уж, будьте добры, сами решите этот вопрос, - спокойно отрезала она, - а я к Карасеву не пойду. У меня своих хлопот достаточно. - И вышла из правления.

- Ну, как? - спросил Лихачев. - Я вижу, вы тут ладите!

- Ладим. Мы все тут ладим, да сладу мало, - угрюмо отозвался председатель и, поднимаясь, сказал: - Ты не скаль, Васька, зубы, а давай гони трактор в кузню, там в пристройке тоже когда-то трактор зимовал.

- Вот и решена задача. Действовать надо, мозгой шевелить, и поднимем мы на небывалую высочу вверенное нам хозяйство! - заключил Лихачев, натянул рукавицы и спросил: - Баян жив? Клуб топлен? Сегодня на танцы прошу, а то вы, я вижу, совсем осатанели от общественных дел и позабыли даже о том, что, кроме труда, существует еще искусство. Так-то!

В конторе захохотали. Даже бухгалтер поднял голову и, взглянув из-под навеса бровей, с улыбкой сказал:

- Ты, Васька, все такой же баламут!

Но Лихачев его уже не слышал, скатываясь по затоптанному крыльцу в новых валенках.

Вечером в клубе гремел баян. Со всех концов деревни тянулся народ к клубу.

Шли, поплясывая от мороза, в капроновых чулках девчата из дальних бригад, неизвестно откуда узнавшие о танцах. Появились даже заречные. У клуба толпились молодые парни, и, когда вышел па перекур Лихачев в коричневом, ловко сидевшем на нем костюме и шелковой рубашке, ребята наперебой начали предлагать ему папиросы.

Девчата танцевали не совсем правильно, но самозабвенно, с душой, наступая друг другу в тесноте на ноги. Из ребят танцевали немногие. То ли не умели, то ли делали вид, будто танцы - это занятие, недостойное мужчин.

Лихачев широко растянул баян, поглядывая на дверь. Показалась Тася, подвязанная белой шалью, в старой, но опрятной полудошке, и Лихачев радостно кивнул ей головой. Она проскользнула на сцену и вышла оттуда в нарядном шерстяном платье. Она немного смущалась тем, что впервые появилась на людях в праздничной одежде, и тем, видимо, что где-то внутри лишила себя права наряжаться и появляться на танцах. Это смущение и неловкость проскальзывали в ее улыбке, в торопливых движениях.

Радостное, теплое чувство подкатило к самому сердцу Василия. Он еще сильнее нажал на кнопки баяна и начал подпевать:

У меня есть сердце,

А у сердца песня...

Потом он громко спросил:

- Хлопцы! Может, кто-нибудь подменит меня? Изнемогаю.

На сцену поднялся смущенный паренек и заиграл единственный в его репертуаре вальс "Дунайские волны". Лихачев соскочил со сцены, приблизился к Тасе, которая все еще стояла, прижавшись к стене, и неожиданно робко попросил:

- Разрешите, Таисья Петровна, пригласить вас на вальс.

- С условием, что вы не будете паясничать. Хорошо?

Он покраснел, заторопился, забормотал:

- Конечно, конечно.