Такая короткая жизнь

– Ничего, – успокоила ее молодая мать. – Скоро и у тебя деточки будут… Ну, ступай к столу, а я покормлю своего Сашуню.

Люба открыла дверь, и ее обняла печальная песня.

– Посияла огирочки

Близко над водою.

Сама буду поливати

Дрибною слизою, – отрешённо пели женщины.

Песня хватала за сердце – глаза наполнялись слезами.

– Шо мы на хозяев тоску нагоняем, – первой очнулась Мария.

– Девочки, споем весёлую! – закричал Игнат.

Люба взглянула на мужа: он одной рукой страстно прижимал к себе опьяневшую Веру – другой лез Татьяне под платье.

Отчаянно матерясь, Пантелемон лежал тут же, под деревом.

У Любы от стыда и отчаяния сжалось сердце.

– Пошли домой, – тихо попросила она мужа.

– А, Любочка, – как ни в чем не бывало рассмеялся Игнат. – Я тут с твоими девочками познакомился. Хо-ро-ши-е де-воч-ки! Но домой не пойду, – пьяно качнул он головой.

– Спасибо этому дому – пойдем к другому, – поднялась из-за стола

Мария.

– Татьяна! Подними! – рыдающим голосом вопил пьяный Пантелемон. -

Вот сука Гитлер… Не человек я – обрубок…

Мария подошла к Игнату и потянула его за собой.

– Ну и баба… – подчиняясь ей, восхищённо бормотал тот, стараясь ущипнуть её за пышную грудь.

– Я-то женщина, а ты сопляк, блудливый пес. Я б на месте Любки тоби кое-что пообрывала.

– Ну и дура… – трезвея, произнес Игнат. – Иди ты… Чего тогда пристала?

Весной, в мае, умер амбарный сторож Трофим, и на его место поставили деда Степана. Вначале старик тосковал. В рваной фуфайке уныло бродил он вокруг амбара, длинного кирпичного здания, оставляя на кустах клочья ржавой ваты. Все чаще скрипел под ним топчан. Все реже бывал на улице.

Но летом жизнь его изменилась. Теперь к амбару с утра и до поздней ночи подъезжали телеги, ревели ленивые быки, ржали лошади, вразнобой стучали цепи, веялки, молотилки; не смолкал людской гомон.

Одуревший от одиночества, Степан юлой вертелся среди женщин, глупо хихикал и встревал в разговоры.

– Как хлебец? – просыпая сквозь скрюченные пальцы золотистое зерно, в сотый раз спрашивал он колхозниц.

– Хорош!

– Маловато…

– Море б такого зерна!

– Хлеб – это жизнь, радость и счастье, – скрываясь в облаках пыли, на разные голоса отвечали ему они.

– Дедуня, шо вы балакаете, як кацап? – ехидно крикнул кто-то.

– Я ж, девочки, едят меня мухи с комарами, иногородний.

– Дедушка, а як вы женились? – весело спросила Вера.

– А вот так, – с готовностью ответил старик. – Я ж, едят меня мухи с комарами, иногородний, – вновь повторил он. – А жениться в старое время, едят его мухи с комарами, не было возможностей. Все однолетки женились, а я все в бобылях хожу…

Погруженный в воспоминания, Степан нахмурился и замолчал.

– Ну, говори, дед, не томи…

– И, едят меня мухи с комарами, тоскливо мне стало… – продолжил он. – К одной сватаюсь, к другой, третьей – везде насмешки, везде отказ. Ну, довели, едят меня мухи с комарами, до петли…

На ту пору случилось мне быть в Екатеринодаре. Там, на базаре, познакомился я с чеченцем. Хороший чеченец, внимательный…

Степан поперхнулся слюной и закашлялся. Все лицо его вдруг исказилось: маленькие мышиные глазки спрятались под белёсыми бровями, беззубый рот – под большим, уродливым носом. Откашлявшись, старик продолжил рассказ:

– Вот он и говорит: "Что ты такой невеселый?"

– Эх, – отвечаю ему я. – Как же, едят меня мухи с комарами, не грустить, коли за меня ни одна девка замуж не идёт?

Чеченец и советует:

– Лошадь есть?

– Есть…

– Девушки есть?

– Да!

– Ну и дурак… Хватай у колодца девку и увози подальше, чтоб не поймали… Вот и жена…

С тех пор начал я охоту. – Степан улыбнулся, и морщины волнами побежали по его лицу. – А осень уже, едят ее мухи с комарами. Грязь.

Казачата смеются: "Вон чучело на кобыле поехало". Смотрю: у колодца девушка стоит. Маленькая. Большеглазая. Схватил ее, рот зажал – и в плавни…

– А ты, дед, герой! – рассмеялись колхозницы.

– Где там… Искусала. Исцарапала. Казаки ребра переломали.

Досталась невеста…

Утомившись, Степан замолчал, но тишины нет: стучат о носилки деревянные лопаты, мерно поскрипывают веялки, переговариваются люди.

– Эй, Надя! – во всю мощь здоровых легких закричала Полина. -

Скоро у тебэ день ангела?

– Ни… А шо?

– Та погулять хочется…

Полина нахмурилась – смолистые брови сошлись в одну сплошную линию. Улыбнулась – лицо посветлело, и она предложила:

– Надя! Ты мне дюже нравишься. Давай поженимся.

– Ха-ха-ха! Вот выдумала, – засмеялись женщины.

– Хи-хи-хи! – пронзительно завизжал Степан. – Полинка, – пискливым женским голоском спросил он вдову. – А что ты с Надеждой делать-то будешь?

– Найду, шо робыть… Твий, дид, перец отрижу…

Люба ловко подбрасывает лопатой пшеницу и улыбается. Ей всё здесь нравится: и щекочущее пятки зерно, и звонкие кубанские песни, и шутки, пусть грубоватые, но не злые, и то, что рядом с ней мать.

"Чего грустить? – думает она. – Игнат подобрел. Каждый вечер встречает: ведь у меня будет маленький…"

И хотя до родов еще далеко, но беременность уже преобразила женщину: она осторожно двигается, постоянно прислушивается к себе, блаженно улыбается.