Там, в Финляндии…

— Я-то, быть может, и грамотный, да и ты вот по-своему тоже совсем не дурак, — решительно разоблачает его Осокин. — Это ты верно подметил, что я свое гну, а вот, интересно знать, куда и чье ты гнешь? Похоже, что никак не наше. На все-то тебе наплевать — только бы еду давали да сытно кормили. А что дорогу наверняка к фронту тянут — на то тебе тоже наплевать? Наплевать тебе и на то, что дорогу эту немцы нашими руками против нас же, русских, будут строить. Тебе и это все равно, значит? Лишь бы кормили! Молодец!.. Побольше бы таких, немцам и воевать самим бы не надо было.

Первые же дни полностью подтвердили сведения, добытые Полковником. О том, что нас завезли сюда строить дорогу, ни у кого больше не вызывало сомнений. Прав оказался Осокин! За мизерное увеличение лагерного пайка мы должны были отбывать теперь день непосильного каторжного труда. Трудно было бы найти лучшее доказательство его доводам. И как ни добивался верховодства и авторитета себялюбивый Козьма, победа осталась за немощным Доходягой, ибо сочувствие большинства оказалось явно на стороне последнего.

Убедившись, что рассчитывать на лучшее нам больше нечего, даже самые, казалось бы, неисправимые оптимисты, готовые работать за один кусок хлеба, сразу же охладели к работе.

— Если здесь по-настоящему работать, — рассудили мы, — то на этом пайке через месяц не ходить, а ползать будешь. Так лучше волынить — тогда хоть сил надольше хватит.

С этого момента во всю развернулась борьба между немцами и нами. Немцы, усиливая принуждения и побои, стремились завершить строительство дороги, мы — сохранить свою жизнь, ибо работа при этих условиях и на этом пайке становилась равносильной неминуемой смерти. Теперь каждый скупо берег свои силы, и эта экономия не могла не сказаться на темпах строительства самым тяжким и пагубным образом. Казалось, что дорога поставлена на консервацию, настолько низкими стали темпы ее строительства.

Да и замысел врага стал для нас очевиден. Они завезли нас в глубь Финляндии для того, чтобы руками советских военнопленных, нашими руками, построить в дикой и малонаселенной местности узкоколейную железную дорогу, связывающую глубокий тыл с фронтом и имеющую поэтому первостепенное значение. Проселочные и шоссейные дороги на этом участке не обеспечивали нужд фронта, и дорога эта им была крайне необходима. По ней они погонят к фронту бесчисленные эшелоны людских резервов, боевую технику и боеприпасы, чтобы обрушить всю их мощь на советские коммуникации, населенные пункты, на наших соотечественников, на наш героический фронт. Без нее, этой дороги, они чувствуют себя крайне неспокойно. Удача стала меньше сопутствовать их завоевательным планам, и все чаще и чаще их сознание навещает опасение, что фортуна может совсем отвернуться от них. Неудивительно, что они торопятся выстроить дорогу в самые сжатые, возможные только в военное время сроки.

Наша пассивность в осуществлении их намерений, наше безразличие и даже явное нежелание быть исполнителями их планов (по сути это был саботаж с нашей стороны) приводит их в бешенство. Военное предписание принуждает их не считаться ни с какими жертвами, не останавливаться ни перед чем. Для немцев давно стало ясным, что уложиться в сроки они не смогут. Карьера многих из них при этом ставится под угрозу. Вот почему они обрушивают на нас всю злобу. Мы своим нежеланием хорошо работать ставим их в критическое положение перед начальством. Голодный паек, издевательства и побои стали обыденными для нас. Даже больше, мы привыкли и стали совершенно безразличными и бесчувственными к ним. Этими мерами немцы хотят принудить нас лучше работать, а следовательно, строго уложиться в отведенные сроки строительства, но ничто не в силах заставить нас добросовестно работать на врага. Мы ежедневно продолжаем выходить на трассу, но чтобы принудить нас работать по-настоящему, для этого необходимо к каждому приставить по конвоиру. Но, как известно, такими возможностями не располагает ни одно государство в мире.