Тамерлан. Потрясатель вселенной

Теперь Тимуру имело смысл ехать в Самарканд. Самым прекрасным местом в Мавераннахре был Зеленый Город, но Тимур стал теперь эмиром обширных владений, и обращенный к воротам севера Самарканд являлся центром его земель — простиравшихся примерно на пятьсот миль во все стороны света.

Перед переносом двора эмир украсил родной Кеш. Над могилой отца воздвиг небольшой мавзолей с позолоченным куполом; снес старый глинобитный дворец, где проводил восхитительные часы с Улджай. На его месте построил величественное здание с внутренними двориками и высоким арочным порталом. Сложено оно было из белого кирпича, и татары называли его Ак-Сарай, Белый Дворец. Здесь эмир проводил зимы, если не находился в походе с войском. Ему всегда отрадно было видеть залитые солнцем луга своей долины и поблескивающую сквозь туман заснеженную вершину Величия Соломона.

Предания влекли Тимура в Самарканд с его полуразрушенными дворцами, а не в маленькую тогда еще Бухару с библиотеками и медресе. В Самарканде в давние времена Александр, вспылив, убил Клита^{15}. Полтора века назад там стоял Чингисхан со своей ордой.

«Это, — писал о Самарканде Ибн Баттута^{16}

, покрывший бо́льшие расстояния, чем Марко Поло, — один из самых больших, прекрасных и величественных городов на свете. Стоит он на берегу реки, называемой рекой Гончаров, на ней много водяных мельниц, от нее тянутся каналы, орошающие сады. После вечерней молитвы у реки собираются люди погулять и поразвлечься. Там есть галереи, скамейки и фруктовые лавки. Есть там большие дворцы и памятники, свидетельствующие о высоком духе горожан. В большинстве своем они разрушены, часть города тоже подверглась разрушению — там нет ни ворот, ни стены, ни садов за городской чертой».

Таким вот нашел Тимур Самарканд, утопавший в садах и тутовых рощах. Горожан грело сиявшее в чистом горном воздухе солнце, освежал бодрящий северный ветерок, и жизнь у них была приятной. Коричнево-желтая земля давала четыре урожая в год, чистая вода струилась в арыках и поступала по свинцовым трубам в каждый дом — поэтому изнурять себя работой не было нужды. Они внимали пощелкиванию своих ткацких станков, с которых сходила желанная для европейцев красная ткань-кармазин, в английском языке это слово приняло форму «crimson», — и падению капель в водяных часах. Они изготавливали самую тонкую в мире бумагу, и в их ворота входили торговые караваны со всех концов света. Приятно было слушать астролога, устроившего свое заведение под аркой, или сидеть, любуясь пляской ученой козочки. А что до развалин, они оставались развалинами. «Что сделал Аллах, — говорили самаркандцы, — сделано хорошо».

На всякий случай они высыпали приветствовать Тимура, называли его Львом, Победителем и Властелином Удачи. Его величественность впечатляла их, но они были знатоками по части убранств и помнили, что десять лет назад он бродил среди них неприметной тенью. И что они — правда, им помогла эпидемия — отразили приграничных монголов. Все горожане — беки в шелковых халатах, седельники, гончары, барышники и работорговцы — обрадовались, когда Тимур освободил их от налогов. Зато он обязал их выходить на работы.

Под его наблюдением разрушенная стена была восстановлена, от городских ворот к центральному базару пролегли широкие улицы — вымощенные плитняком магистрали. По его суровому требованию на южном холме снесли ветхие жилища и заложили крепость.

Когда его войско расположилось лагерем между городом и рекой, дороги были построены, сады обнесены стенами, в землю вкопаны цементные цистерны. С далеких голубых гор на запряженных волами санях возили камень — серый гранит, под охраной татарских всадников в Самарканд толпами шли из Ургенча и Герата искусные мастера. Послы степенно въезжали на широкие, обсаженные тополями улицы, постоялые дворы города были заполнены.

Изменился даже цвет города, так как любимым цветом татар был голубой — цвет бескрайнего неба, самых глубоких вод и самых высоких горных вершин. Тимур видел голубые глазурованные изразцы Герата, и вместо матовости глиняных кирпичей фасады его новых построек отливали бирюзой, пронизанной золотой и белой вязью надписей.

Поэтому город стали называть «Гок-канд», Голубым Городом.

И самаркандцы поняли, что эмир Тимур не чета другим правителям. Возникла поговорка: «Под рукой Железного (Тимура)». Теперь они сворачивали в сторону, когда он ехал по улицам на своем скакуне, длинноногом иноходце Гнедом, впереди военачальников и советников, вспыхивая серебром и кармазином сквозь пыль. Редко осмеливались подходить к нему с просьбой рассудить их, когда он, выйдя из мечети, стоял в тени арочного портала, и муллы в длинных одеяниях восхваляли его, а нищие пронзительно взывали к Кормильцу. Рослый эмир был терпелив лишь с теми, кто сражался под его знаменем, и если двое горожан обвиняли перед ним друг друга, суд его бывал скор, и по шее одного из тяжущихся могла полоснуть сабля телохранителя.