Текст и контекст. Работы о новой русской словесности

Важнейшим из искусств пропаганды, как известно, является кино. За последние годы в кинематографе наблюдаются две тенденции производства смыслов: присоединить зрителя к азарту советских спортивных побед (мускульное торжество побед над «врагом», желательно заокеанским – блокбастеры «Движение вверх», «Легенда № 17», «Чемпион мира», «Мистер Нокаут») и к историческим победам России – линейка псевдоисторического кино. Цель: вложить в зрителя «чувство законной гордости» за то, чего он сам не совершал. Соответствие реальным историческим фактам не имеет для пропагандистского кино никакого значения. Такие фигуры были? – Были. Или – возможно, были. Участвовали? – Участвовали. Или – возможно, участвовали. Остальное домысливается. Обновим, огламурим картинку из прошлого, костюмируем его, а было так, или не совсем так, или совсем не так, разбираться необязательно. Да и кто будет разбираться, с каким культурно-историческим багажом? И не задерживаемся на достигнутом – быстро изготавливается следующее кино, чтобы смотрели и не подавились. Опровержения историков здесь не работают. Миф важнее и, главное, действеннее правды.

Так кинематограф поступает и с Великой Отечественной, и с Серебряным веком, и с декабристами. В последнем случае – «разоблачая» свободолюбивых офицеров, что покусились на царскую власть и захотели конституции. Так возникает кинематограф, представляющий гремучую смесь «советской мечты» с имперской идеей. По воспоминаниям, Алексей Толстой говорил: «Наш Иосиф хочет советизировать Петра». По схожим лекалам «империализируется» советская история.

Пропустим пропагандистские шоу – имя им легион, обратимся к сериалам. Переключая вечером каналы, не покинешь СССР или воображаемую Российскую империю – с соответствующими победами российского оружия, умнейшими царицами, лукавыми интригами царского двора и привлекательными военачальниками. Только в голове обыкновенного телезрителя сериалов сюжеты и оценки режимов мало совместимы. Даже – несовместимы. В затейливо устроенном сознании программного директора федерального канала сочетаются замечательные большевики и их справедливая победа в одном сериале – и царская, аристократическая победа в соседнем по расписанию. (Но если вспомнить о гибридной советско-имперской ностальгии, то там все прекрасно сочетается.) Ответить на вопрос, хороша или плоха по отношению к человеку была власть, невозможно. Изображение (картинка) вообще ставит в тупик. Лагеря, если действие телесериала происходит в ГУЛАГе, декоративно привлекательны («Зулейха»), отстроены из свежей лиственницы, – не бараки, а почти коттеджи. Думать зрителю не надо, плакать можно, сочувствовать мелодраме. Формула имперски-псевдоисторического сериала: «Елизавета подозревает, что ее собственная мать – императрица Екатерина – пыталась ее убить. В ужасе она соглашается бежать из дворца с Батуриным. Княгиня Юсупова прячет пажей от канцелярии. Императрица и Меншиков узнают о побеге Елизаветы. Пажи отправляются следом за своей цесаревной». Формула сериала советско-псевдоисторического: «получивший донесение Ворошилов пытается убедить Сталина и Берию, что Германия собирается напасть на СССР». Возможны варианты.

5

Не будем умножать сущности и далее задерживаться на том, где все более или менее ясно. Перейдем к неочевидному.

Неочевидна оценка эпохи писателями. С одной стороны, выбираются сюжеты по преимуществу советские, в центре которых – сильные советские персонажи, герои, как правило, имеющие настоящую, фактическую подоснову в биографиях реальных действующих лиц. Советских людей, которыми автор искренне восхищается. Но причину победительности этих людей (и небывалого советского государства) видит в тех невыносимых испытаниях, через которые проводит именно советская власть, – делая их на выходе, как он считает, еще более крупными и сильными. Кует героев. Ну, примерно так: даже в невыносимых лагерных условиях она делает их сильнее. Для чего? Чтобы они служили ей и защищали ее еще крепче.

Если бы испытания делали этих людей сильнее в сопротивлении… Но сильнее в служении? Если сильнее в служении, то это не герои, а подручные.

Что же мотивирует, что направляет автора на преимущественно советские сюжеты и на выбор «пионеров-героев»? Присоединим к вопросу случай Леонида Парфенова, «Старых песен о главном» и т. д., представляющих поэтику недопереваренного постмодернизма.

Постсоветский постмодернизм – направление, использующее в качестве обольстительного пратекста советскую культуру и литературу, уничтожающий ее как ядовитое и вредное явление – путем поедания. Комар и Меламид, Гриша Брускин, Владимир Сорокин. Проблема в другом – в том, что советская культура исчерпаема, топтаться на ней долго не получится, вытоптанное место свежей травкой не зарастает.

6

Чего ж нам ждать? Возвращения к обновленному методу социалистического реализма?