Тени на белом халате. Кардиохирург о врачах, ошибках и человеческих судьбах

Врачебные ошибки… Это очень серьезная проблема в медицине, потому что врачи тоже люди, а людям свойственно ошибаться. Поэтому, к великому сожалению, пока человеческий фактор существует, ошибки есть и будут. Это тяжелейшее горе человеческое, прежде всего родных и близких, это тяжелейшее испытание для врача, совершившего ошибку.

Мы, хирурги, всегда очень обостренно принимаем неудачный исход операций и в таких случаях всегда испытываем чувство вины перед родными погибшего пациента. Мучаем себя вопросом: «А если бы по-другому сделал?» – на который часто не бывает ответа, потому что, скорее всего, ты и так сделал все возможное. Но от этого вопроса «если бы» невозможно уйти, это твоя честь и совесть перед родными, перед коллегами. Чаще всего этот вопрос остается в наших сердцах без ответа и будет мучать бесконечно.

А еще тяжелее и обиднее бывает, когда ты замечаешь ошибки своих коллег и по этическим соображениям (этика и деонтология, врачебная тайна и т. д.) нельзя об этом говорить и тем более разглашать. Я вспоминаю один давнишний случай. Тогда я был молодым хирургом после окончания клинической ординатуры по сердечно-сосудистой хирургии. Меня пригласили на консультацию в детскую травматологию к девочке четырех лет, которая там находилась по поводу остеомиелита бедренной кости правой нижней конечности. Ее лечили внутрартериальным введением антибиотиков через бедренную артерию. Через несколько дней катетер затромбировался, что привело и к тромбозу бедренной артерии. В те времена такая технология введения лекарств была новинкой и не во всех клиниках применялась. После случившегося осложнения врачи в течение недели по телефону консультировались с какой-то московской клиникой, продолжали держать катетер в бедренной артерии и делать попытки к разбужированию катетера.

В результате у девочки наступила острая ишемия конечности. Когда я пришел, уже было видно, что у несчастного ребенка давно наступила полная контрактура конечности, тяжелейшая интоксикация организма и угроза развития острой почечной недостаточности. Единственным выходом для спасения ее жизни оставалась, к глубочайшему сожалению, ампутация конечности. Я написал свой вердикт, травматологи попросили, чтобы ампутацию делал я, ведь они такие операции детям никогда не делали. Мне самому пришлось выполнять ампутацию конечности на уровне границы средней и верхней трети бедра. Я оперировал, и у меня по щекам текли слезы от жалости к этой малышке. Мне и сейчас тяжело об этом вспоминать.

Еще бывает очень обидно, когда ты сделал операцию как положено, можно сказать – блестяще. После перевода пациента в реанимацию уходишь домой со спокойной душой, радостным сердцем. И вроде идет все по плану, никаких предвестников катастрофы нет (по документации), но происходит внезапная остановка сердца и реанимационные мероприятия эффекта не дают. На аутопсии обычно ничего не находят, хирургической ошибки нет, патологоанатом дает заключение: смерть наступила в результате нарастающей сердечной недостаточности. Тут уже ничего не понятно, что случилось, ведь было все хорошо, никаких кровотечений, нарушений ритма сердца, гемодинамика стабильная, тоники шли в минимальных дозировках. На комиссии по изучению летальных исходов хирурга допрашивают как подсудимого, а заключение председателя примерно такое: не надо было брать на операцию. Значит, виноват хирург…

Мы, хирурги, привыкли брать вину на себя, потому что за жизнь больного в первую очередь отвечает оперировавший хирург, это как бы неписаный закон. И мы, бывает, ошибаемся. Чаще всего такое получается, когда хирург спешит или, так сказать, работает на время. Эта очень плохая болезнь хирургов, я считаю, чаще встречается у нас в России. Когда хирург торопится, чаще всего бывает недостаточный гемостаз в результате кровотечения в ближайшем послеоперационном периоде, рестернотомия. Или недостаточно стабильный остеосинтез грудины.

Когда мы стажировались в Национальном центре кардиохирургии Японии, я обратил внимание, что они делают операции очень медленно, не спеша. Потом, когда я заметил, что мы такие операции делаем за три часа вместо ваших пяти, мне объяснили: у них национальная программа, поддерживаемая правительством, которая называется «Качество операций и безопасность пациента». И выделено на это очень много средств. Тогда я пришел к выводу, что спешить, смотреть на часы и засекать время никогда не надо. Еще вспоминаю слова одного из моих учителей: «Люди никогда не простят, что ты операцию сделал быстро, но плохо; они всю жизнь будут благодарны тебе, что операцию хорошо сделал, а то, что долго делал, быстро забудут». Но мы, кардиохирурги, знаем тоже, что длительное ИК нежелательно для пациента, и поэтому должны искать золотую середину в нашем деле, в нашем обществе, в нашей жизни. А где она, эта середина? Да и у каждого своя середина…