Терновый венок Босильки из Пасьяне

— Я не трачу деньги. То, что нужно, беру мечом. — Сказал Санжар надменно. — Это ожерелье я сорвал с шеи одной венгерской купчихи. Её семья посмела бунтовать против султана.

Он опустил украшение на стол. Схватил и поднял витой браслет:

— Золото и рубины. Камни алые, словно твои прекрасные губы. Эту игрушку я взял из шкатулки румынской княжны.

Браслет звякнул об стол, а Санжар уже сжимал в пальцах перстень с тёмно-синим камнем:

— А этим заплатили выкуп за дочь молдавского господаря. Лучшие самоцветы, золото и серебро Балкан — для тебя, Босилька из Пасьяне.

Он крепко взял её за руку и попытался надеть перстень, Босилька молча вырывалась.

— Что ты упрямишься?

— Мне не нужны подарки.

— Я хочу обручиться с тобой, Босилька. Прими этот перстень, дай согласие стать моей женой.

— Я не могу стать ничьей женой, Санжар. Потому что дала обет постричься в монахини. — Она надеялась, что такой ответ не уязвит гордость арнаута — ведь девушка отказывает ему не ради другого мужчины, а ради целомудренной жизни в обители. Босилька действительно задумывалась об этом и в плену пришла к окончательному решению.

— Что за вздор! — Вспыхнул Санжар. — Это девичья шутка, из тех, какими вы дурите голову мужчинам. Посиди, подумай, полюбуйся на мои подарки. Я ещё приду к тебе, Босилька из Пасьяне.

— Отпусти меня домой, добрый человек. Я готова молиться о твоём благополучии до скончания дней. — Смиренно склонила голову девушка.

— Домой? В избу под соломенной крышей, где смердит овчиной? Ты не ценишь своего счастья — стать старшей женой в моём гареме. Все, кого я возьму после тебя, будут подчиняться тебе, Босилька. Всё самое лучшее будет доставаться тебе. А когда я буду уезжать на войну, не Мерве, а ты будешь управлять моим домом, моим поместьем. Твои дети унаследуют золото, которое я коплю, и благосклонность султана к нашему роду.

— Я христианка, Санжар.

— Ты примешь мою веру.

— Не приму.

Он поднял брови, голубые глаза уставились на неё с удивлением и гневом.

— Это мы ещё посмотрим. Ты не ценишь своего счастья.

Босилька легла спать поздно. Шёлковые простыни и наволочка казались отвратительно скользкими. Эта постель душила, но не грела.

На ночь мать ставила в доме букетик базилика и бессмертника, чтобы детям слаще спалось, а здесь откуда-то тёк приторный дым восточных курений. Он дурманил, соблазнял сытым покоем, тягучим мёдом сладостей, ласками чужих рук. Но запах чужого жилья, чужого народа не успокаивал Босильку.

— Блаженными алчущие, ибо они насытятся, блаженны плачущие, ибо они утешатся… — В полузабытьи сухими губами шептала она. Другое блаженство у христиан, другое счастье у сербов.

Глава седьмая. Юность Мерве

Несколько дней Санжар не беспокоил пленницу. Являлась Мерве, уговаривала надеть красивую одежду, украшения. Босилька перестала брать еду с подноса, кроме хлеба и воды. Иногда Мерве выводила Босильку во двор, показывала дом, сараи, конюшню, хвалила богатства Санжара. Привозит он золото и всякое добро отовсюду, куда пошлёт его султан. Есть у него стадо тонкорунных овец. Только не привозит девиц. Прежде ни одна красавица не волновала его сердце. Босильку присмотрел давно и ни о ком другом не говорил. И если хочет Босилька хорошего мужа, то это и есть Санжар.

— Санжар ходит в походы. Наверное, там встречал красивых девушек. Говорил он о румынской княжне, о дочери молдавского господаря, о жене венгерского купца… — Замечает Босилька.

— Неужто ревнуешь? — Подмигивает Мерве. — Слышала, как за вином Санжар рассказывал о них своему дяде. Если воину в походе нужна женщина, он берёт её у врагов. Этих девушек Санжар и взял, и продал по дороге домой. Он никогда не упустит выгоды. Только с тобой выгоду упускает! Ни приданого, ни знатной родни у тебя нет, только гонор.

Мерве поставила на столик кувшин и тарелку.

— Посмотри, какие сладости я принесла. Пахлава с бекмезом, сотовый мёд.

Босилька промолчала

— Но самый сладкий кусочек для женщины — мужское сердце. — Продолжала Мерве. — Ты зря упрямишься. Нет ничего страшного в перемене веры. Посмотри на меня, разве я хочу вернуться в православие?

Босилька подняла глаза на старуху:

— А ты была христианкой?