Терская коловерть. Книга вторая.

— Кого же мы позовем? — вскричали пирующие. — Кто лучше Чора сможет нам спеть «Песню одинокого»?

— Позовите Данелова сына, знаю что говорю.

Привели Казбека, поставили у стола — садиться за стол ему не положено, — налили вместо араки в рог пива: пей и пой. И Казбек запел про одинокого джигита, не имевшего родственников. Звонкий голос его взметнулся к потолку весенним жаворонком. Ах, как хорошо поет этот тонкошеий, худенький мальчишка! Даже слеза прошибает от его песни. До чего же жалко одинокого джигита, на которого напали с кинжалами семеро гордых братьев из чужого рода.

— Ма хур, — обратился к певцу Михел Габуев, когда тот закончил песню, — ты хорошо усладил наши сердца, да будет твоему отцу за это милость божия.

При этих словах сидящий за столом Данел гордо развернул плечи. Ему и в голову не пришло, что сын пришел на праздник без разрешения хозяев.

— Отдохни немного, прежде чем ты нам споешь песню про Батрадза, и возьми вот это, — закончил свою речь старший стола и, взяв со стола кусок пышки с рыбой, протянул малолетнему солисту. Казбек взял угощение, незаметно сунул рыбий хвост в карман длинного до колен дырявого пиджака, заменявшего одновременно бешмет и черкеску, сам принялся есть пышку, время от времени отламывая от нее куски и пряча туда же.

К нему снова подошел Михел.

— Лаппу, зачем ты кладешь в карман хлеб? — спросил он строго.

Казбек покраснел, опустил голову.

— У меня товарищ голодный, ему хочу дать, — ответил тихо.

У Михела разгладилась на лбу суровая складка.

— За то, что любишь товарища, ты молодец, — он взял со стола хлеб. — Вот тебе целая пышка, иди к товарищу и накорми его.

— А кто будет нам петь песни? — раздались голоса.

Михел поднял руку.

— Он вернется к тому времени, а пока, братья мои, — тут он прошелся взглядом по опорожненным бутылям, — проведем суд над провинившимися хуторянами... Латон Фарниев купил тачанку, он должен принести четверть араки и миску фасоли.

— Ау, господин судья, — удивился Латон. — Да ведь тачанка давно уже развалилась, от нее осталось только одно колесо.

У судьи дрогнули уголки губ от сдерживаемой улыбки.

— Вот за то, что не сберег остальные колеса, и принесешь штраф, — ответил он, а все остальные участники праздничного суда зашлись от хохота.

Хорошо, если бы праздники — каждый день. Вот так бы всегда есть вволю пшеничные лепешки с копченой рыбой, петь песни — и ничего не делать.

Казбек обсосал рыбью косточку, вытер пальцы о штаны, со вздохом посмотрел на солнце: оно еще высоко, а ему нужно возвращаться на каргиновский двор.

— Зачем спешишь? Может быть, ты будешь играть в абреки со своими телятами? — удерживал его Басил. — Пойдем лучше на Священный курган, все мальчишки туда идти собрались.

— Боюсь, Басил, — снова вздохнул Казбек. — Что если Аксан вернется, а меня нет.

— Хе! Как он вернется, если в Бугулове тоже Уацилла празднуют. Пойдем на Священный курган. Я тебе дам свою шашку, которую мне сделал старший брат. И ребятам скажу, чтобы тебя сегодня Зелимханом выбрали.

Это уж было слишком. Такого соблазна не способно выдержать человеческое сердце.

— Э, была не была, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин, — сморщил Казбек тонкий, как у отца, нос и махнул рукой. Ничего не случится с этими телятами. Они отгорожены от своих матерей прочной загородкой. Под ними сухая подстилка, а над ними теплое солнечное небо — что им еще надо? А что сам он ушел с база без спроса, так сегодня же праздник да и самого хозяина нет дома — не у кого было отпроситься. Можно бы, конечно, подойти к хозяйке, но она зла на него за просяные чуреки и вряд ли уважила бы его просьбу.

Вначале мальчишки играли на Священном кургане, потом перебрались на Куру, где повстречались со сверстниками из армянского села Эдиссии и в непродолжительном, но жарком бою с ними выяснили, что последние имеют такие же права на эту мелкую степную речушку, как и джикаевцы, о чем красноречиво свидетельствовал синяк под глазом у Басила Татарова, полученный им от противной стороны при решении этого спорного вопроса. Одним словом, когда Казбек, пытаясь оставаться незамеченным, перелезал через каргиновский плетень, солнце уже так низко висело над землей, что живущим у горизонта людям, по всей видимости, нужно было нагибаться, чтобы при ходьбе не задевать за него головами.

О, лучше бы ему вовсе не родиться под этим солнцем, ибо то, что он увидел во дворе, показалось страшнее самой смерти: по всему свободному от сельскохозяйственного инвентаря пространству, разбившись парами, стояли коровы, каждая со своим теленком, и предавались родительской любви и ласке. Они тщательно вылизывали дрожащих от слабости и нетерпения детенышей, а те поддавали им в пах крутыми лбами и счастливо вертели упругими хвостиками.

— Уй, шайтан! — вскричал обеспамятевший от страха работник и, схватив хворостину, бросился загонять коров на баз через разобранную кем–то загородку. Это оказалось нелегким делом. Пока он отделял одну корову от присосавшегося к ней теленка, другая снова сходилась со своим малышом, движимая могучим материнским инстинктом.