Титулярный советник

В тишине кабинета ротного легкое позвякивание рычага телефона прозвучало погребальным колоколом. Мама и Папа с Подольским вряд ли слышали, что именно сказал мне дед — зато видели мою физиономию.

И этого было вполне достаточно.

— Ну что?.. Подольский легонько тронул меня за плечо. — Совсем плохо, да?

— Даже хуже, — вздохнул я, откидываясь на спинку стула.

— Времени мало, кругом враги, нас мало, никакой надежды не осталось. — Мама и Папа улыбнулся одними уголками губ. — И подмога тоже не придет. Так?

Несмотря на дурные вести, выглядел ротный чуть ли не счастливым. От него еще чуть попахивало сивухой — но зато взгляд стальных серых глаз снова стал строгим и внимательным.

Таким же, как раньше.

— Так, ваше высокоблагородие, — мрачно отозвался я. — И подмога тоже не придет.

— Да и наплевать. — Ротный ухмыльнулся и ловким движением подхватил со стола револьвер. — Сами управимся.

Глава 28

Выйдя на этаж с лестницы, я перестал таиться и зашагал по коридору. Прямо, уверенно, нарочито-громко стуча по полу ботинками. Настолько нагло, что троица в парадной форме дружно повернулась в мою сторону, застыла — и так и осталась стоять с разинутыми ртами, пока я не приблизился чуть ли не вплотную.

Обычно в этом крыле училища было не слишком людно — но сегодня командование отрядило в караул на этаже сразу троих человек: парочку второкурсников из Куракинской шайки и особенно зловредного унтера с труднопроизносимой фамилией. И неудивительно — за неприметной дверцей из толстого железа скрывался арсенал, который следовало охранять особенно тщательно.

Впрочем, горе-сторожа отнеслись к своим обязанностям если не наплевательски, то уж точно без должного усердия. То ли уже считали себя чуть ли не хозяевами училища, а то и всей столицы, то ли не сомневались, что через час или два галдеж в дортуарах стихнет, и усталые господа юнкера лягут спать — чтобы завтра проснуться в совсем не той Империи, которой клялись служить.

Караульные халтурили: один второкурсник уже вовсю клевал носом, второй жевал что-то, а унтер и вовсе бессовестно дымил на весь коридор самокруткой из вонючего табака. Все трое оставили винтовки у стены — и даже не дернулись, когда я направился прямо ко входу в арсенал. Только молча пожирали меня глазами, как будто никак не могли взять толк — какого черта здесь забыл юнкер из роты первого курса в гражданской одежде — да еще и в такой час.

Отлично. Меньше будет проблем.

— Куда прешь, сугубый? — наконец, поинтересовался один из второкурсников, сплюнув сквозь зубы на пол. — Заблудился?

— Никак нет. — Я приблизился еще на пару шагов, на ходу убирая руку за спину. — Довожу до вашего сведения, милостивые судари, что вы трое арестованы по приказу временно исполняющего обязанности начальника училища — гвардии штабс-капитана Симонова.

— Что ты мелешь, сугубый? — Унтер щелчком отправил в мою сторону дымящий окурок. — Какой Симонов?

Все трое хором заржали и вальяжно шагнули вперед, на ходу разминая кулаки. Не знаю, какие инструкции оставило горе-караульным начальство, но за несколько часов околачивания груш у двери арсенала они успели заскучать, и теперь, похоже, решили немного подвигаться. И мысль втроем отметелить первокурсника определенно показалась им не только дельной, но и весьма забавной.

Пока в лицо унтеру не уставилось дуло револьвера.

— Шаг назад, судари. — Я с щелчком взвел курок. — Повторяю: вы обвиняетесь в государственной измене и нарушении военной присяги. И именем ее императорского величества будете арестованы и помещены под стражу. В случае, если…

— Послушай, ты, щенок. — Унтер сжал кулаки. — Не знаю, что ты там себе возомнил, но…

— Это американский револьвер производства оружейной компании Кольта, — неторопливо проговорил я. — Весьма интересный образчик, надо сказать. Редкая в наших краях модель, изготовленная для британской полиции.

Я понятия не имел, откуда Мама и Папа раздобыл такой раритет — но сама игрушка мне понравилась. Не только тем, как легла в руку, но и смертоносной “начинкой”. Понравилась так, что я не только запомнил поспешный рассказ ротного, но и не поленился повторить его для троих обалдевших зрителей, попутно украсив весьма занятными деталями. И чем больше я говорил, тем больше злоба на лицах караульных сменялась тревогой — а потом и страхом.