Тюремная энциклопедия

Мужчинам выбривалось полголовы.

При удовлетворительном поведении испытуемые переводились в отряд исправляющихся, которые содержались без оков и занимались более легкой работой отдельно от испытуемых.

Единственное исключение касалось только отцеубийц и матереубийц, которые никогда в отряд исправляющихся не переводились.

Затем исправляющиеся начинали пользоваться правом жить не в остроге, могли себе построить собственный дом, для чего им отпускался лес и строиматериалы. Им возвращались деньги, отобранные при ссылке, и разрешалось вступить в брак. Если каторжанин работал без взысканий, то десять месяцев срока ему засчитывались за год. На 1892 год общее число отбывающих каторгу со

ставляло по всей России - 14 484 человека. Каждому арестанту полагалось по фунту мяса летом и по 3/4 фунта в прочее время, 1/4 фунта крупы. Они ели и щи, и картофель, и лук, но это уже на собственные заработанные деньги.

Каждая арестантская артель выбирала себе старосту. В его руках находились общие деньги (общак), он распределял съестные припасы между заключенными, отвечал за все проступки своих товарищей перед начальством. Лишить его звания старосты начальство без согласия артели не имело права. В старосты чаще всего выбирался тот из арестантов, кто прошел огонь и воду, кто знал все тюремные законы. Всякий староста знал, что за ним внимательно следит вся артель, особенно за его взаимоотношениями с тюремным начальством. Малейшая ошибка - и староста сменялся. Смещенный староста подвергался затем общему презрению, самому тяжкому из всех наказаний, какие только могут быть придуманы в местах заключения.

Донос - самое нетерпимое из всех тюремных преступлений. Хотя ябедник и доносчик там явление очень редкое, но тем не менее бывалое, и если больного этою трудноизлечимою болезнью не вылечат два испытанных средства (каковы прогон сквозь строй жгутов и презрение), то его отравляют растительными ядами (обыкновенно дурманом). К исключительному средству этому прибегают редко и в таком только случае, когда начальство не перемещает доносчика в другую тюрьму.

Товарищество соблюдается свято и строго. Арестанты виноватого (но не уличенного) товарища ни за что и никогда не выдадут. Уличенный, но не пойманный с поличным, в преступлении своем никогда не сознается, и не было примера, чтобы пойманный в известном проступке выдал своих соучастников. Он принимает все удары и всю тяжесть наказания на себя одного.

Стремясь к согласию и возможной дружбе, заботясь об единодушии, тюремная артель не терпит строптивых, чересчур озлобленных, сутяг и всякого рода людей беспокойных.

Одиночное заключение арестанты ненавидят и боятся его пуще всех других. Для всякого арестанта дорога тюремная артель, мила жизнь в этой общине, оттого-то все они с таким старанием и так любовно следят за ее внутренним благосостоянием: удаляют беспокойных и злых, исключают доносчиков, обставляют непререкаемыми правилами, сурово наказывают своим судом виновных, а суд тюремный самый неумолимый и жестокий.

ПОБЕГИ

Гений тысячи и одной авантюры

Старинная Кишиневская тюрьма помнит самого дерзкого и неприкаянного узника. Григорий Котовский, бессарабский разбойник и герой 1001 уголовной авантюры, первым унизил этот допр, о котором гуляла только положительная слава. После серии политических экспроприаций неуловимый Григорий Иванович таки угодил в засаду и был помешен в этот самый Кишиневский допр, больше напоминающий замок (ударение можно ставить на любом слоге).

Высокий каменный забор, тройные металлические ворота и цепь часовых по всему периметру тюрьмы могли навеять грусть и здоровый пессимизм на кого угодно. Котовский кручинился в каменном мешке лишь первые дни, потом задумал грандиозный побег, которому место не в служебных рапортах и отписках, а в Золотом фонде тюремной России. Великий разбойник был помешен в одиночную камеру башни. Каждые полчаса охрана заглядывала в дверной глазок, дабы удостовериться, что Котовский не крушит кувалдой стену, не вьет веревку и не долбит каменный пол. Но Григорий Иванович весь день мерно расхаживал по камере, пел, насвистывал и вообще вел себя отнюдь не вызывающе. Лишь один раз он начал активно приседать, однако обошлось без переполоха: бандит-анархист следил за работой своего благородного бессарабского сердца.

Он уже заимел опыт ухода из-под стражи. Банальный своей грубостью и грубый своей банальностью сценарий можно было вновь использовать: вырванная решетка, разброс охраны по коридору, нахальный прыжок с шестиметровой стены на двадцать третьего часового и т.д. Но Котовский, гений афер и авантюр, требовал большего. В его гладкой как шар голове рождались 1акие планы, которые могли возникнуть лишь в горячечном сне.