Точка слома

Через час Летов, значительно замерзнувший, зашел в комнату. На полу, прижавшись к стене и уставившись стеклянными глазами в пол сидел Горенштейн. В этой комнате витала смерть, Летов чувствовал ее, чувствовал это зловоние мертвячины. И кто был ее источником – Летов или Горенштейн? Впрочем, для Летова ответ был теперь очевиден – они оба.

Горенштейн никак не отреагировал на появление друга: настолько сильным был шок.

Летов сел рядом, стянул с шеи черный шарф и задал лишь один вопрос: «Все?»

-Все – тихо ответил Горенштейн.

-Теперь и ты оказался в числе тех, кого жизнь научила лишь одному – проигрывать.

-В смысле?

-Когда человек теряет всякий смысл и желание жить, это значит, что он проиграл. В первую очередь, самому себе.

-А ты проиграл?

-Давно. Возможно, даже с самого начала, просто чтобы понять это, потребовалось очень много времени.

-Скажи, ты думал, за что? За что тебе все это?

-Да.

-И ты понял?

-Нет.

Установилось молчание. Горенштейн так и продолжал стеклянно глядеть в захламленный пол, а Летов, наоборот, уставился в потолок. Потом закурили, и Летов увидел, что руки Горенштейна трясутся – дико трясутся, он даже не мог попасть папиросой в рот. В итоге Летов подкорректировал его руку и не с того ни с сего спросил: «Вот раньше господа были, теперь товарищи. А кто дальше будет?»

-Ты это к чему? – запинаясь спросил Горенштейн.

-Да просто так.

-Граждане будут, наверное.

-Это чтож, все ЗЭКами станут?

-Да мы и так ЗЭКи. ЗЭКи обстоятельств.

Летов еле заметно кивнул, одобряя фразу друга, который уже давно сдавливал свое лицо, дабы слезы вновь не брызнули из глаз, дабы вновь не показать свою слабость Летову. Впрочем, глупо было ее скрывать перед таким же слабым человеком.

–Серег? – сквозь слезы спросил Горенштейн.

-Да? – туша папиросу ответил Летов.

-Знаешь, я тут понял одно… После войны я уже был побежден, но еще не поломан, не сломлен, черт возьми! А теперь я еще и сломлен… на этой войне была одержана победа, но конкретно мы с тобой проиграли. Нас победили как людей.

-Согласен со всем, дружище. Сам про это постоянно думаю. С этой войны мы с тобой уже… не вернулись.

-Скажи – после долгого молчания неожиданно произнес Горенштейн – неужели у тебя никогда не было любви? Удачной любви.

Летов помрачнел. Сильно помрачнел. Конечно, с тех пор прошло столько лет, и столько новой боли тяжелым грузом упало на его душу, но эта, возможно, первая потеря до сих пор отзывалась в нем.

–Была Веня, была – мрачно ответил он. – Ольгой звали. Она потом к другому ушла, бросила меня, я рассказывал же. Хотя мы уже мечтали о семье даже. Ну, и к лучшему. Вернись я такой в нашу семью, я бы только ей и, если б дети были, им хуже сделал.

-А ты думаешь, что если бы у тебя было к кому возвращаться, ты бы вернулся таким же?

-Я это знаю, Веня.

… Утром группа оперативников выдвинулась на завод. Огромные цеха, шум ударов и скрежет металла, постоянно проходящие мимо работяги, с разной степенью радости в лицах… типичная, рутинная заводская жизнь – и не скажешь, что где-то здесь совсем недавно обитал чуть ли не злодей номер один всей Первомайки.

Вот они – рабочие. Чистые и грязные, сонные и злые, бодрые и веселые, молодые и старые, пропахшие перегаром и с изнывающим от «бодуна» лицом, или пылающие жаром молодые ребята. Старые вояки, с рубцовыми шрамами на теле, мужчины средних лет, с изувеченными станками ладонями и лицом полным горечи, горечи изнуряющей работы на благо Родины с 13-ти лет, и горечи потери чуть ли не всей семьи на фронтах войны. Рядом с ними совсем молодая смена, с гладкими и мускулистыми руками, всегда улыбающаяся, даже утром понедельника, и смотрящая на своих старых, покалеченных коллег без капли презрения – все они делали одно великое дело, дело восстановления своей страны.

«Молчалив он был»

«Идийот одним словом, гражданин милиционер. Ни базлает, ни пьет, ни покурил даже с нами»

«Рабочий из него никакой – всегда пытался отлынивать от работы, выполнял недобросовестно. Как-то пришел в цех, а он забыл замести в совок стружку – так и оставил ее горками лежать. Ну, я ему выговор, так он на меня посмотрел как на собаку»

«Этот урод как то набросился на меня ни с того ни с сего. Я его к черту послал за то, что он работу не выполнил, так он меня душить начал. Еле разняли»

«Да будь проклят этот юродивый. Я с семьей по парку шел, встретил его, он водку купил. Поздоровался с ним, а он меня на три буквы послал, да так, что даже дочурка моя услышала»

Остальные заявления были похожими, просто с разной долей негодования, презрения и ненависти в адрес Павлюшина. Складывалась полная картина: он был действительно болен и, вероятно, серьезно. Вел себя асоциально, с явно выраженной ненавистью к людям. Даже совсем молодой писарь, который из всей науки психиатрия знал один термин – «психопат» – садясь в машину и потирая закоченевшие щеки, сказал: «И вправду юродивый».

Теперь самым сложным было этого юродивого поймать.