Том 1. На рыбачьей тропе ; Снега над Россией ; Смотри и радуйся… ; В ожидании праздника ; Гармония стиля

Я встречаю новый рассвет на берегах родной реки, этим рассветам и счет давно потерян. Утро заставало меня и в самых верховьях, где она еле заметно сочится в густых осоках, и за много верст от истоков, где река вольготно раскинулась в просторных берегах, а вместо плоскодонок на струю выходят буксиры и баржи. Через нее перекинулись ажурные мосты железных дорог и автомагистралей, по берегам встают новые заводские корпуса, сотни тракторов на всем протяжении распластывают под урожай тучные прибрежные черноземы. Тысячелетний наш край обновился и помолодел. Все это великое наносится на карту края. На ней все меньше остается пустого места. И, уж конечно, вовсе смешно обозначать Маркелычеву избушку под старым осокорем, колхозный паром, куда мы плывем с Маркелычем, и его курень на берегу, возле которого по вечерам он варит уху.

Великое не заслоняет малого. Но все это малое — дымные от утреннего тумана берега, желтеющие россыпи песков на перекатах, бодрый утренний говорок доярок на лугу у стойла, сердитое урчание грузовика, громыхающего молочными флягами, и даже Маркелычев курень у перевоза — все это делает особенно радостным новый рассвет и как-то очень дополняет карту и придает ей объемность и звучание.

Да и сам Маркелыч — лицо не главное даже в своем селе. Гоняет паром, плетет лукошки под колхозные помидоры, ловит окуней себе на уху. Что особенного? Но чем-то люб мне этот человек. Своими ли бесхитростными историями, сердечностью ли и радушием, ребячьей ли привязанностью к здешним местам — не знаю.

Вот он достает из-за голенища свою трубочку, раскуривает и пускает в утренний воздух аппетитный синий дымок. Потом берет с колен весло и раз за разом мерно и неслышно гребет вдоль борта.

А может, тем, думается мне, что бережно донес из глубины веков и передал потомкам характер русского человека? Где кончается большое и начинается малое?

Палтарасыч

Солнечный луч отыскал в камышовой крыше куреня лазейку, угодил мне в глаза и разбудил. В треугольный просвет двери глядело погожее августовское утро. В деревне горланили петухи. Их возбужденные крики долетали непрерывно: то близкие, то далекие, а то почти совсем неуловимые, похожие на звон в ушах.

Снаружи тянуло дымком и запахом поспевающего кулеша. Дед Палтарасыч готовил завтрак. Сквозь камышовую стенку было слышно, как он, звякая ложкой по котелку, приговаривал:

— Побурли, милок, наберись наварцу.

С Павлом Тарасовичем, или, как зовут его в деревне, Палтарасычем, я познакомился вот при каких обстоятельствах.

Прошлой осенью повстречал я на областной сельскохозяйственной выставке своего старого знакомого — инженера Дмитрия Петровича Вешкина. Незадолго до этого он оставил завод и уехал работать в деревню. Его избрали председателем колхоза «Поднятая целина» в каком-то отдаленном сельце, название которого никак не запомню. То ли Заболотное, то ли Залесное, но не в названии дело. А в том, что человек попросился в самую глухомань.

— Ну и как? — полюбопытствовал я.

— А вот видишь, на выставку приехали. Показываемся. Пшеничку добрую привезли, бахчу, телят — ну, и рыбку.

Экспонаты колхоза «Поднятая целина» были разбросаны по всей выставке. «Пшеничку» и «бахчу» мы осматривали в районном павильоне. Потом отправились в отдел животноводства и полюбовались на тройку большеглазых телят — чистеньких, в чуть наметившихся, цвета топленого молока, пятнышках.

— А вот и наша рыбка, — сказал Вешкин, подойдя к огромному, как фургон, аквариуму. — Сто тысяч доходу получили.

Массивную посудину из дерева и стекла плотным кольцом окружили ребятишки, наверняка рыболовы. Они с завистью разглядывали полупудового карпа, развалившегося на песчаном дне аквариума. Карп был действительно завиден! Крутолоб, могуч, дороден. В нем было что-то бычье. И в тупой короткой морде, и в широченной спине, изогнутой крутым горбом, и в том, что он лениво шлепал губами, будто пережевывал жвачку. А какой хвостище! Он все время чуть шевелился, но и этого было достаточно, чтобы вода кругом ходила ходуном. Иногда карп словно вздыхал, как вздыхает сытая скотина, и тогда из его рта вырывалась сильная струя воды, взвихривая песок и крутя воронки.

У аквариума, не замечая нас, ходил длинный костлявый старик в соломенной шляпе. Большим алюминиевым ковшом он вылавливал яблочные огрызки, куски печенья и булок, которые, забавляясь, то и дело забрасывали в аквариум ребятишки.

— Цыц, бесенята! — взмахивал редкой бородой старик и устрашающе потрясал над головой ковшом. — Понимать надо!.. Думаешь, ты ему приятность оказываешь своим печеньем? От этого одно помутнение воды получается. Никакого продыху рыбе от вас нету, мошкара голопятая!

Старик плюхнулся на стул, сорвал с себя шляпу, обнажив всю в испарине шоколадную лысину, и по-рыбьи глотнул воздух.

— Загоняли, шельмецы, замаяли!..

Он устало оглядел своих противников и нахлобучил шляпу.

— В нашем колхозе рыба не простая. Не дичь какая-нибудь. Наша рыба с пониманием, с дисциплиной. Обитание свое проводит по распорядку дня. Пришел час — отдыхает, пришел другой — гуляет. И кушает тоже по часам.