Том 11. Жизнь и приключения Мартина Чезлвита. Главы XXVII-LIV

— Если бы не этот вот преданный человек, — продолжал Мартин, повернувшись к Марку, — с которым я познакомился здесь и который добровольно поехал со мной в качестве слуги, но был мне с начала до конца верным и ревностным другом, — если бы не он, я бы умер на чужой стороне, вдали от родины, без помощи и утешения, даже без надежды, что моя несчастная судьба станет известна кому-нибудь, кто захотел бы о ней узнать… о, если бы вы позволили мне сказать — известна вам!

Старик посмотрел на мистера Пекснифа, мистер Пексниф посмотрел на него.

— Вы что-то сказали, многоуважаемый? — с улыбкой произнес мистер Пексниф. — Старик покачал головой. — Я знаю, что вы подумали, — сказал мистер Пексниф, еще раз улыбнувшись. — Пусть его продолжает, мой друг. Проявления эгоизма в человеке всегда любопытно наблюдать. Пусть его продолжает, мой друг.

— Продолжай! — заметил старик, казалось машинально повинуясь словам мистера Пекснифа.

— Я был так несчастен и так беден, — сказал Мартин, — что мне пришлось обратиться к милосердию чужого человека, в чужой стране, чтобы вернуться сюда. Все это только восстановит вас против меня, я знаю. Я даю вам повод думать, что сюда меня пригнала единственно нужда и что ни любовь, ни раскаяние ни в какой мере не руководили мною. Когда я расставался с вами, дедушка, я заслуживал такого подозрения, — но теперь нет, теперь нет!

Хор заложил руку за жилет и улыбнулся.

— Пусть его продолжает, многоуважаемый, — сказал он. — Я знаю, о чем вы думаете, но не надо этого говорить раньше времени.

Старик поднял глаза на мистера Пекснифа и, по-видимому, опять руководясь его словами и взглядами, сказал еще раз:

— Продолжай!

— Мне остается сказать немного, — возразил Мартин. — И так как я говорю это, уже не рассчитывая ни на что, как бы ни улыбалась мне надежда, когда я входил в эту комнату, — прошу вас об одном: верьте, что это правда, по крайней мере верьте, что это святая правда.

— О прекрасная истина! — возопил хор, возводя очи кверху. — Как оскверняется ныне твое имя служителями порока! Ты обитаешь не в колодце[43], священный принцип, но на устах лживого человечества. Трудно мириться с человечеством, уважаемый сэр, — обратился он к старшему мистеру Чезлвиту, но мы постараемся претерпеть и это с кротостью. Это наш долг; так будем же в числе тех немногих, кто не пренебрегает им. Но если — продолжал хор, воспарив духом в горняя, — если, как говорит нам поэт, Англия надеется, что каждый исполнит свой долг[44], то Англия самая легковерная страна на свете, и ее ждут постоянные разочарования.

— Что касается той причины, — сказал Мартин, спокойно глядя на старика и только на мгновение переводя взор на Мэри, которая закрыла лицо руками и опустила голову на спинку кресла, — той причины, которая посеяла несогласие между нами, в этом отношении мой ум и сердце не способны измениться. Что бы ни произошло со мной после того злополучного времени, все это лишь укрепило, а не ослабило мои чувства. Я не могу ни сожалеть о них, ни стыдиться их, ни проявлять колебаний. Да вы бы и не пожелали этого, я знаю. Но что я мог и в то время положиться на вашу любовь, если бы смело доверился ей; что я без труда склонил бы вас на свою сторону, если б был уступчивее и внимательнее; что я оставил бы по себе лучшую память, если бы забывал себя и помнил о вас, — всему этому научили меня размышления, одиночество и несчастие. Я пришел с решимостью сказать это и попросить у вас прощения, не столько надеясь на будущее, сколько сожалея о прошлом; и теперь я прошу у вас только одного: чтобы вы протянули мне руку помощи. Помогите мне достать работу, и я буду честно работать. Мое несчастие ставит меня в невыгодное положение: может показаться, что я думаю только о себе, но проверьте, так это или не так. Проверьте, так ли я своеволен, упрям и высокомерен, как был, или меня выправила суровая школа жизни. Пусть голос природы и дружеской привязанности рассудит нас с вами, дедушка; не отвергайте меня окончательно из-за, одного проступка, как бы он ни казался непростителен!

Когда он замолчал, седая голова старика опустилась снова, и он закрыл лицо дрожащими пальцами.

— Досточтимый сэр, — воскликнул мистер Пексниф, склоняясь над ним, вам не надо бы так поддаваться горю. Ваши чувства вполне естественны и похвальны; но не следует допускать, чтобы бесстыдное поведение человека, от которого вы давно отреклись, так волновало вас. Возьмите себя в руки. Подумайте, — сказал мистер Пексниф, — подумайте обо мне, мой друг.

— Я подумаю, — ответил старый Мартин, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Вы заставили меня опомниться. Я подумаю.

— Как, что такое случилось, — продолжал мистер Пексниф, усаживаясь в кресло, которое подтащил поближе, и игриво похлопывая старика Чезлвита по плечу, — что такое случилось с моим непреклонным другом, если я могу себе позволить так называть вас? — Неужели мне придется бранить моего наперсника или убеждать в чем-либо такой сильный ум? Я думаю, что нет.

— Нет, нет, в этом нет надобности, — сказал старик. — Минутное чувство, не более того.