Том 16. Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим. Главы XXX-LXIV

«Кем бы вы ни были, дорогой Трэдлс, у вас все получалось бы мило и хорошо», — подумал я и сказал:

— Кстати, теперь вы больше не рисуете скелеты?

Трэдлс захохотал и покраснел.

— Если говорить правду, Копперфилд, случается… Как-то мне пришлось сидеть в задних рядах в Суде Королевской Скамьи, в руках у меня было перо, и мне взбрело в голову попробовать, не разучился ли я этому делу. Ох, боюсь, на краю пюпитра красуется теперь скелет… в парике!

Мы оба захохотали. Трэдлс посмотрел, улыбаясь, на огонь в камине и сказал знакомым мне тоном, в котором слышалось всепрощение:

— Старина Крикл!

— Вот письмо от этого… негодяя, — отозвался я.

Меньше всего был я склонен простить Криклу его привычку колотить Трэдлса, видя, что сам Трэдлс готов ему это простить.

— От Крикла? От владельца школы? — вскричал Трэдлс. — Не может быть!

— И его так же, как и многих других, прельстили некоторая моя известность и заработок, — сказал я, поднимая глаза от вороха писем. — И он также обнаружил, что всегда любил меня. Теперь у него нет школы, Трэдлс. Он теперь мировой судья Мидлсекса.[49]

Я ждал, что Трэдлс удивится, но он нисколько не был удивлен.

— Как он мог стать судьей Мидлсекса? Что вы об этом думаете? — спросил я.

— О боже мой! — воскликнул Трэдлс. — На этот вопрос нелегко ответить. Может быть, он за кого-нибудь голосовал или кому-нибудь дал взаймы денег… А может быть, у кого-нибудь что-нибудь купил или кому-нибудь оказал услугу, а тот был знаком с кем-нибудь, и этот «кто-нибудь» попросил лорд-наместника графства назначить Крикла на эту должность.

— Во всяком случае, теперь он эту должность занимает, — сказал я. — И он мне пишет, что был бы рад показать мне единственно правильную систему, обеспечивающую поддержание дисциплины в тюрьмах — единственно непогрешимый способ достигнуть искреннего раскаяния заключенных… и этот способ, оказывается, — одиночное заключение. Что вы скажете?

— Об этой системе? — нахмурившись, спросил Трэдлс.

— Нет. Принимать мне это предложение? И пойдете ли вы со мной?

— Не возражаю, — сказал Трэдлс.

— Тогда я ему так и напишу. Вы помните, как этот Крикл — не буду говорить об обращении его с нами — выгнал из дому своего сына? И помните, какую жизнь он заставил вести свою жену и дочь?

— Прекрасно помню, — сказал Трэдлс.

— А если вы прочтете его письмо, вы обнаружите, что это самый мягкий человек, когда речь идет о преступниках, заключенных в тюрьму и виновных решительно по всех преступлениях. Но на других представителей рода человеческого его мягкость не простирается.

Трэдлс пожал плечами, он нисколько не был удивлен; впрочем, я не ждал, что он будет удивлен, да я и сам не удивился, ибо в противном случае следовало признать, что мои знания уродливых жизненных явлений крайне недостаточны. Мы сговорились о дне нашего посещения и в тот же вечер я написал мистеру Криклу.

В назначенный день — кажется, на следующий день, но это неважно, — мы с Трэдлсом отправились в тюрьму, где мистер Крикл был лицом всемогущим. Это было огромное, внушительное здание, стоившее весьма недешево. Когда я подходил к воротам, у меня мелькнула мысль: ну и шум бы поднялся, если бы какой-нибудь простак предложил истратить половину тех денег, которых стоило это здание, на постройку ремесленной школы для юношей или богадельни для достойных старцев.

В тюремной канцелярии, которая могла бы находиться в нижнем этаже Вавилонской башни, — столь солидна была вся постройка, — мы встретились с нашим старым школьным учителем. С ним было два-три деловых на вид чиновника и несколько посетителей, которых те привели с собой. Он принял меня как человек, воспитавший в былые времена мой ум и нежно меня любивший. Когда я представил ему Трэдлса, он тем же тоном, но менее восторженно заявил, что был руководителем, учителем и другом Трэдлса. Наш уважаемый наставник значительно постарел, но внешность его от этого не выиграла. Лицо по-прежнему было злое, глазки такие же маленькие и еще более заплывшие. Сальные, редкие, с проседью волосы, — такие для меня памятные! — почти совсем исчезли, а вздувшиеся вены не очень красили голый череп.