Том 2. Сердца моего боль

Спустя десятилетия, когда в воспоминаниях жертв репрессий тридцатых и сороковых годов я встречал описания того, как их везли по железной дороге в лагеря, я не раз отмечал, сколько сходного и общего было у них в вагонзаках и в нашем эшелоне… Правда, их грузили в двухосную теплушку по copок душ, а у нас в таком же товарном вагоне ехало всего тридцать человек, над нами не изгалялась охрана, да и норма питания у нас была выше, в бытовых же условиях и в режиме — теснота, вши, духота, невозможность вымыться, запрещение громко разговаривать и находиться у окон — оказалось немало схожего и, более того, одинакового, хотя они являлись пусть несправедливо, но осужденными и потому лишенными гражданских или человеческих прав, мы же принадлежали к лучшей в то время, привилегированной части общества — к офицерам армии-победительницы.

Уже проехав Урал, вдосталь за неделю отоспавшись и круглые сутки маясь от бездельного лежания на нарах, от духоты и тряски, мы, в нарушение приказа, начали во время движения откатывать во всю ширину обе двери и, сидя на уложенных вдоль вагона концами на нижние нары досках-восьмидесятках, стали с жадностью смотреть по сторонам, а там была Азия, и вот тут кто-то предположил, что везут нас не на Алтай, в Барнаул — этот город, очевидно с целью дезинформации, назывался как конечный пункт, или станция назначения, еще при погрузке в Германии, — а на Дальний Восток (бывалые солдаты без слов понимали, куда и зачем они едут), и не в таинственную сверхсекретную спецкомандировку, а на войну с Японией; и после недолгого обсуждения большинство офицеров сочли эту догадку обоснованной.

И еще в той долгой дороге на всю жизнь мне запомнился час неожиданного откровения... В темноте теплой июльской ночи эшелон мчал нас уже по Восточной Сибири, а точнее, по Забайкалью, мы сидели с Володькой на лавке у раскрытой двери теплушки, остальные спали. Он курил рядом со мной, придерживая рукой наброшенную на плечи шинель, и вполголоса, то и дело переходя на шепот, доверительно толковал мне, что настоящая дружба и преданность могут быть только между офицерами, между мужчинами, а женщины на это не способны, они, мол, по своей природе вероломны и склонны к предательству.

Этим откровением, имевшим характер свойственного Володьке категорического безапелляционного обобщения, я был немало удивлен: но не все ведь такие?.. А как же Aделина, королевская женщина, а лучшие, избранные представительницы слабого пола — жены офицеров?.. Я не проронил и слова, но согласиться с Володькой, естественно, не мог: и бабушка Настена, да и моя мать, к которой у меня было непростое, сложное отношение, никого в жизни не предавали и не вероломничали.

И тут он взволнованным шепотом признался, что Аделина предала его, Володьку, предала их любовь, — а может, и любви-то с ее стороны никакой не было... Сбивчивой, прерывистой речью он поведал мне, что тот подполковник, которого он застал без кителя, полураздетым в квартире у Аделины, никакой ей не двоюродный брат, а ее любовник или даже муж, командир истребительной авиадивизии. Она знала его, как выяснилось, уже третий год, с той поры, когда госпиталь находился на Kyбaни, и отношения у них были чуть ли не семейные. Теперь, после долгого перерыва, он разыскал Аделину в конце июня в Германии, и за пять дней до нашего отъезда она сбежала с ним в Центральную группу войск, в Вену, куда тот получил назначение...

Все это Володьке, уже после исчезновения Аделины, рассказала Натали, объяснявшая поступок подруги тем, что Володька, дескать, был на два года моложе Аделины, это ее беспокоило и не устраивало, а подполковник на четыре года старше — оптимальный возрастной перепад; ему, оказывается, было двадцать девять лет. Помнится, меня особенно задело, что даже коротенькой записки Аделина не оставила...

— Любовная лодка разбилась о быт, — сказал в заключение Володька.

Я не знал тогда, что это фраза Маяковского, но в самом слове «быт» было что-то низменное, суетное, нехорошее, далекое от офицерства и присущее, как я в то время был убежден, только штатским.

Я обнял Володьку за плечи, и мы сидели с ним так молча в темноте; эшелон, не сбавляя скорости, мчал нас на восток. За спиной на нарах слышался храп, потом кто-то во сне закричал: «Пристрели его, пристрели!» Охваченный состраданием к Володьке, я не мог еще толком все осмыслить, но был ошеломлен произошедшим, внезапностью случившегося и крайне возмущен вероломством Аделины и ее корыстолюбием: разумеется, младший пехотный офицер, каким был Володька, не мог ей дать того положения и тех материальных благ, какие ей бы полагались как жене командира авиадивизии. Я вспомнил пьяное высказывание капитана Арнаутова в ту злосчастную ночь на дороге у мотоцикла — «А эффектная шлюха! Из дорогих!» — и подивился проницательности бывшего кавалергарда.