Том 2. Сердца моего боль

Кр-ец Чернокульский, чл. ВКП(б), в присутствии бойцов своего взвода заявил: «Если бы я знал, что нас повезут на Чукотку, я бы по дороге на Дальний Восток обязательно отстал».

С личным составом, особенно с теми, кто высказывает недовольство, проводится разъяснительная работа.

Несмотря на тяжелые бытовые и жилищные условия в крайне суровых условиях Чукотки и наступившей арктической зимы личный состав бригады полон решимости выполнить поставленную Верховным Главнокомандованием Красной Армии задачу по укреплению северо-восточных рубежей и охране морских коммуникаций Советского Союза вдоль побережья Берингова пролива.

Нач. политотдела

майор Попов

Растакая селяви

1. Размышления

Годы, проведенные на Чукотке, оказались для меня, с одной стороны, вроде бы потерянными, с другой — благополучными, хотя время было трудное, для страны полуголодное, а для многих подчас жестокое.

Некоторые офицеры, не выдержав и полугода из положенных по приказу трех лет службы на Чукотке, писали рапорты, правдой и неправдой добивались демобилизации, но я о таком исходе не мог и помыслить, хотя и меня к этому время от времени склоняли.

Не прошло и года после окончания войны, как мои родные, будто сговорясь, стали в письмах дружно убеждать меня уволиться из армии, чтобы получить «высокое образование и стать научным человеком».

Как писала мне мать: «…куда-нибудь поступишь, будешь служить, женишься, заведешь детей, кое-что скопишь, купишь домик», я вдруг так живо представил и почувствовал весь ужас и всю низость подобного будущего, что разрыдался…

Моя мать в свои сорок один год, обладая хорошим здоровьем и крепкими нервами, по-прежнему была в отличной форме: по утрам делала часовую гимнастику, работала с эспандером и скакалкой, после чего обтиралась холодной водой, а зимой — снегом, что и мне советовала делать «в зимний период» — я-то мог не только обтираться, но и купаться в снегу с октября по июнь месяцы.

Моя же родная сестрица, студентка, на материном поту и бабушкиной картошке повышавшая образовательный уровень в Московском университете, девица с весьма развитым критическим началом и склонная к язвительности, уговаривая меня демобилизоваться, в письме, полученном мною уже летом сорок шестого года на Чукотке, в конце толстым красным карандашом сделала хулиганскую, но весьма обидную приписку, нечто вроде припевки-частушки: «Как одену портупею, все тупею и тупею…»

С этой недоделанной интеллигенткой после оскорбительного выпада по поводу моей офицерской судьбы я на несколько лет вообще прекратил всякие отношения.

Демобилизации я страшился необычайно… Что ждало бы меня в непонятной, пугающей гражданской жизни?.. Несколько лет полуголодного студенчества, существование по карточкам с напряженной одуряющей зубрежкой, а потом?.. Жалкое штатское прозябание где-нибудь в Чухломе или Мухосранске[68] с бессмысленным высиживанием и отращиванием геморроя в каком-нибудь нелепом учреждении, неуклюжая, лишенная всякой выправки и строевого вида гражданская, толстая, постылая жена и немытые, всегда хныкающие, не признающие дисциплины и порядка сугубо штатские дети.

И семейная жизнь меня, неопытного в обращении с женщинами, пугала. Я со страхом думал: для чего люди сходятся, женятся и живут вместе? Однажды в Германии я оказался невольным свидетелем семейных отношений.

Незнакомый мне офицер, наверное поддатый, рычал своей жене:

— Обезьяна ты рыжая! Я тебе как закатаю сейчас по рогам! Я что, нанимался всю жизнь тебя хотеть?

Лежа за тонкой перегородкой, я краснел и мучился от происходившего у соседей: поначалу были хныканье, всхлипывания, переходившие затем в крики, стоны, рыдания.

Что ждало бы меня в семейной жизни? Неужели подобное — собачиться по вечерам, как собачилась эта пара за стеной? Или неудачный семейный опыт моей матери, которая донашивала уже четвертого мужа? (бабушка на очередное замужество своей дочери говаривала: «Если первым куском не наешься, то и вторым — подавишься»).

Стать штрюком, шпаком, штафиркой — любая штатская жизнь казалась мне чуждой, унизительной и совершенно неприемлемой.