Том 25. Наш общий друг. Книги 3 и 4

Растерянный, усталый и вне себя от ярости он остановился против ворот Тэмпла, когда они закрылись за Рэйберном и Лайтвудом, раздумывая, идти ли ему домой или оставаться на страже. Одержимый в своей ревности навязчивой идеей, будто Рэйберн посвящен в тайну, и едва ли не сам это затеял, Брэдли был уверен, что в конце концов одержит победу над Рэйберном, если будет все так же настойчиво преследовать его, как и раньше ему случалось преодолевать какую-нибудь школьную премудрость путем той же медленной и упорной настойчивости. Она уже сослужила хорошую службу ему, человеку быстро загоравшемуся страстью и медленно соображавшему, — и сослужит еще раз.

В то время как он стоял под чьей-то дверью, глядя на ворота Тэмпла, ему в душу закралось подозрение, что, быть может, Лиззи прячется там. Это было возможно и могло послужить поводом для бесцельных прогулок Рэйберна. Он думал и думал и, наконец, решил прокрасться на лестницу и послушать у дверей, если только сторож его пропустит. И вот бледная голова, словно подвешенная в воздухе, двинулась через дорогу, подобно призраку одной из многих голов, когда-то украшавших соседний Тэмпл-Бар[17], и остановилась перед сторожем.

Сторож взглянул на нее и спросил:

— К кому вы?

— К мистеру Рэйберну.

— Сейчас очень поздно.

— Он, я знаю, вернулся с мистером Лайтвудом всего часа два назад. Но если он уже лег, я опущу записку в ящик для писем. Меня ждут. Сторож промолчал и открыл ворота с некоторым сомнением. Увидев, однако, что посетитель быстро идет в нужном направлении, он успокоился.

Бледная голова поднялась по темной лестнице и осторожно нагнулась почти до полу перед дверью, ведущей в комнаты Лайтвуда. Внутренние двери были, по-видимому, не заперты, и в щели одной из них падал свет от свечи, а за дверью слышались шаги. Слышался также говор двух голосов. Слов нельзя было разобрать, но оба голоса были мужские. Через минуту-другую голоса умолкли, шагов не стало слышно, и свет погас. Если бы Лайтвуд мог видеть то лицо, которое не давало ему уснуть, в темноте перед дверью, как раз в то время, когда он говорил о нем, вряд ли ему удалось бы уснуть в ту ночь.

— Не здесь, — сказал Брэдли, — но она могла быть и здесь.

Голова приподнялась до прежнего уровня, снова проплыла вниз по лестнице и дальше, к воротам. Там стоял человек, переговариваясь со сторожем.

— Ага! — сказал сторож. — Вот и он! Заметив, что на него обратили внимание, Брэдли перевел взгляд со сторожа на его собеседника.

— Этот человек хочет оставить письмо для мистера Лайтвуда, — объяснил сторож, показывая письмо, — а я сказал, что один посетитель только что пошел на квартиру к мистеру Лайтвуду. Может быть, по одному и тому же делу?

— Нет, — ответил Брэдли, глядя на незнакомого ему человека.

— Нет, — угрюмо согласился человек, — мое письмо… Это моя дочка писала, но только оно мое, — по моему, значит, делу, а раз дело мое, то оно никого не касается.

В нерешимости выходя из ворот, Брэдли услышал, как они закрылись за ним, услышал и шаги нагонявшего его человека.

— Извините, — сказал человек, который был, по-видимому, навеселе и скорее наткнулся на Брэдли, чем дотронулся до него, чтобы привлечь его внимание, — вы, может, знакомы с Другим Хозяином?

— С кем? — спросил Брэдли.

— С Другим Хозяином, — сказал человек, показывая большим пальцем правой руки через правое плечо.

— Не знаю, кого вы имеете в виду.

— Ну, слушайте, — начал он доказывать свою теорему на пальцах левой руки указательным пальцем правой. — Есть два Хозяина, так? Один да один — два — адвокат Лайтвуд, вот этот палец, так? Ну ладно, может, вы знакомы со средним пальцем, с Другим?

— Я знаю о нем столько, сколько мне нужно знать, — сказал Брэдли, хмурясь и глядя прямо перед собой.

— Ура-а! — воскликнул человек. — Ура, другой, другой Хозяин! Ура, Третий Хозяин! Я тоже по-вашему думаю!

— Не поднимайте шума в такой поздний час. О чем вы это болтаете?

— Послушайте, Третий Хозяин, — возразил человек, становясь еще более хриплым и сообщительным. — Другой Хозяин всегда шутит надо мной свои шуточки, думается мне, потому, что я человек честный и добываю свой хлеб в поте лица. А он — нет, да и где ему.

— А мне какое до этого дело?

— Третий Хозяин, — возразил человек тоном оскорбленной невинности, — если вы не хотите дальше слушать, то и не слушайте. Вы сами начали. Вы сказали, и даже очень ясно, что вы ему вовсе не друг. Но я никому не навязываюсь со своей компанией и со своими мнениями. Я честный человек, вот кто я такой. Посадите меня где угодно на подсудимую скамью — и я скажу: «Милорд, я честный человек». Посадите меня где угодно на свидетельскую скамью — я скажу то же самое его милости господину судье, и книгу поцелую. Не обшлаг свой поцелую: я поцелую книгу.

Не столько из уважения к такой положительной характеристике, сколько отчаянно хватаясь за всякую возможность приблизиться к тому, на чем было сосредоточено все его внимание, Брэдли Хэдстон ответил:

— Вам нечего обижаться. Я не собирался останавливать вас. Вы слишком громко кричали посреди улицы, вот и все.