Том 3. Посмертные записки Пиквикского клуба (главы XXXI-LVII). Часы мистера Хамфри

— Так вот, — сказал сапожник, — когда я хотел утвердить завещание, племянницы и племянники, которые были ужасно огорчены, что не все деньги достались им, вошли с caveat[52].

— Что такое? — переспросил Сэм.

— Юридическая штука — все равно что сказать: «Стоп!», — ответил сапожник.

— Понимаю, — сказал Сэм, — зять хабис корпус. Ну?

— Но, убедившись, что они не могут между собой договориться, — продолжал сапожник, — и, стало быть, не могут оспорить завещание, они взяли назад свое caveat, и я распределил наследство. Едва я успел это сделать, как один племянник возбуждает дело об отмене завещания. Спустя несколько месяцев дело разбирается у старого, глупого джентльмена в задней комнате где-то в переулке собора св. Павла; четыре адвоката взяли себе каждый по одному дню, чтобы надоедать ему по очереди, а потом он недели две размышляет и читает показания в шести томах и, наконец, выносит решение, что завещатель был не в своем уме и, стало быть, я должен вернуть все деньги и уплатить издержки. Я обжаловал решение; дело переходит к трем или четырем очень сонным джентльменам, которые уже слушали его в первом суде, при котором они состоят законниками, но определенной работы у них нет, — разница только в том, что там их называли докторами, а здесь — делегатами, — не знаю, понятно ли вам это; и они очень вежливо утвердили решение старого джентльмена. После этого мы перешли в Канцлерский суд, где дело находится и по сей день и где навсегда останется. Вся моя тысяча фунтов давным-давно перешла к моим адвокатам, а имущество, как они это называют, и издержки оцениваются в десять тысяч фунтов, и вот из-за них я здесь сижу и буду сидеть до самой смерти и чинить сапоги. Кое-кто из джентльменов поговаривал о том, чтобы поднять вопрос в парламенте, и, вероятно, так бы они и сделали, да только у них не было времени приходить ко мне, а я не мог идти к ним; мои длинные письма им надоели, и они бросили это дело. Вот вам святая истина, без всяких недомолвок или преувеличений, и ее прекрасно знают пятьдесят человек как в этой тюрьме, так и за ее стенами.

Сапожник приостановился, чтобы удостовериться, какое впечатление произвел его рассказ на Сэма, но убедившись, что тот погрузился в сон, вытряхнул пепел из трубки, вздохнул, положил трубку, натянул на голову одеяло и заснул.

На следующее утро мистер Пиквик в одиночестве сидел за завтраком (Сэм в комнате сапожника усердно занимался приведением в порядок башмаков и черных гетр своего хозяина), когда раздался стук в дверь, и не успел мистер Пиквик крикнуть: «Войдите!» — как появилась голова, украшенная шевелюрой и вельветовой шапочкой, каковые головные уборы мистер Пиквик без труда признал личной собственностью мистера Сменгля.

— Как поживаете? — осведомилась эта достойная личность, сопровождая вопрос несколькими десятками кивков. — Послушайте, вы никого не ждете сегодня утром? Трое каких-то дьявольски элегантных джентльменов спрашивали вас внизу и стучались во все двери нижнего этажа. За это им чертовски влетело от постояльцев, потрудившихся открыть дверь.

— Ах, боже мой! Как глупо! — вставая, воскликнул мистер Пиквик. — Да, не сомневаюсь, что это кое-кто из моих друзей, которых я ждал вчера.

— Ваши друзья! — вскричал Сменгль, схватив мистера Пиквика за руку. — Больше ни слова! Будь я проклят, но с этой минуты они — мои друзья, а также друзья Майвинса. Чертовски симпатичный джентльмен эта скотина Майвинс, не правда ли? — добавил Сменгль с большим чувством.

— Я так мало знаю этого джентльмена, — нерешительно начал мистер Пиквик, — что я…

— Понимаю, понимаю! — перебил Сменгль, схватив мистера Пиквика за плечо. — Вы познакомитесь с ним ближе. Вы будете в восторге от него. Этот человек, сэр, — с торжественной миной присовокупил Сменгль, — наделен комическим талантом, который сделал бы честь Друрилейнскому театру[53].

— В самом деле? — сказал мистер Пиквик.

— Ей-богу правда! — воскликнул Сменгль. — Вы бы послушали, как он изображает четырех котов в тачке — четырех котов, сэр, клянусь честью! Вы понимаете, как это чертовски остроумно? Будь я проклят, если вы не полюбите этого человека, когда узнаете его качества! У него один только недостаток, — маленькая слабость, о которой я, знаете ли, уже упоминал.

Так как мистер Сменгль покачал при этом головой конфиденциально и сочувственно, мистер Пиквик понял, что должен что-то сказать, и посему сказал: «А!» — и с нетерпением взглянул на дверь.

— А! — подхватил мистер Сменгль, с важным, видом — вздохнув. — Это чудесный товарищ, вот кто он такой, сэр. Лучшего товарища не найти. Но есть у него один недостаток. Если бы явилась ему сию минуту тень его деда, сэр, он взял бы у нее деньги под вексель.

— Неужели? — воскликнул мистер Пиквик.

— Да, — подтвердил мистер Сменгль. — И будь в его власти вызвать ее еще раз, он бы это сделал через два месяца и три дня, чтобы переписать вексель.

— Это весьма замечательные черты, — сказал мистер Пиквик, — но боюсь, что, пока мы тут беседуем, мои друзья разыскивают меня и не знают, что делать.