Том 3. Русская поэзия

Марина Ивановна Цветаева (1892–1941). «Марина — человек страстей… Сегодня отчаянье, завтра восторг, любовь, отдавание себя с головой, и через день снова отчаянье. И все это при зорком, холодном (пожалуй, вольтеровски-циничном) уме… Все спокойно, математически отливается в формулу», — писал о Марине Цветаевой ее муж Сергей Эфрон. Он думал о ее жизни, мы видим то же в ее стихах. Страсти находят выражение в их синтаксисе — бурном, рваном, на глазах у читателя подыскивающем новые и новые, все более сильные слова. Ум — в ритме; неистовые фразы заковываются в железные стопы и строфы, рисунок их сложен, но неукоснительно единообразен, на сгибах этого ритма беспорядочные слова проступают строгими параллелизмами, с рассчитанным нарастанием и обрывом на самом напряженном месте. Ключевое слово для понимания Цветаевой — романтизм (не «неоромантизм», а самый традиционный, хрестоматийный, ростановский[495]) — отсюда культ страстей, отсюда же — императивная потребность быть всегда против всех: в советской Москве — за белых, в белой эмиграции — за красных. (В конечном счете — даже против самой себя: короткое стихотворение 1918 года начинается «Бог прав…» и кончается «…вставшим народом» и испуганной припиской, что понимать надо наоборот.) Гиперболизм подламывал, одиночество обессиливало; от стихов это вело к формульной прозе и от выбранной жизни — к давно примеренной трагической смерти.

Рифма Цветаевой

Текст дается по изданию: Гаспаров М. Л. Рифма Цветаевой // Marina Tsvetaeva: One Hundred Years. Papers from the Tsvetaeva Centenary Symposium, Amherst College, Amherst (Mass.), 1992. Berkeley, 1994. P. 240–248.

Вероятно, предмет этого сообщения — самый узкий на этой конференции. Конференция посвящена особенностям творчества Марины Цветаевой. Особенности эти прослеживаются на уровнях мировоззрения, мироощущения, образного строя, языка и стиля, стиха и звукописи. На стыке между стихом и звукописью находится рифма. Частный случай рифмы — неточная рифма. Частный случай неточной рифмы — замена звуков. Вот на этом частном случае я и позволю себе остановиться, попросив, таким образом, всех интересующихся как бы приблизить взгляд от глобального охвата нашей темы до предела вплотную к тексту.

1

Даже тот, кто не интересуется стихосложением специально, знает, что в XIX веке в русской поэзии господствовала точная рифма, а в начале ХХ века распространилась неточная рифма. Даже тот, кто не обращал особенного внимания на рифмы Цветаевой, не мог не заметить: неточных рифм у нее много. Насколько много? Восемь лет тому назад были опубликованы подсчеты по 300 русским поэтам от Кантемира до наших дней, в том числе по восьми выборкам из Цветаевой[496]. Из них видно: в среднем в русской поэзии с 1920 по 1930 год доля неточных женских рифм вроде «Гаммельн — главном» — 39 %, а у Цветаевой — от 38 % в «Царь-Девице» до 66 % в «Ариадне», т. е. сплошь выше среднего. Для неточных мужских закрытых рифм вроде «румянист — бургомистр» в среднем 13 %, у Цветаевой — от 10 % в «Царь-Девице», до 21 % в «Мо́лодце», т. е. тоже выше, и примерно на столько же. Доля неточных мужских закрыто-открытых вроде «глаза — назад» — в среднем 31 %, у Цветаевой — не выше 1,5 % в «Мо́лодце»: этим новооткрытым приемом она совершенно не интересовалась. Зато доля неточных мужских открытых рифм вроде «глаза — нельз’я», не «зови — пузыри» — в среднем по периоду 6 %, у Цветаевой — от 16 % в «Царь-Девице», до 50 % в «Федре»: к этому приему, восходящему к народной рифмовке («пришла беда — отворяй ворота»), Цветаева была очень пристрастна, а эпоха — равнодушна. Мы видим: уже здесь, на самых первых подступах к нашей теме, становится заметна индивидуальность Цветаевой: вместе со всеми она увлекается неточной рифмой, но интересуется в ней не тем, чем все.

2