Том 4. Часть 2. Голливуд. Конец немого кино, 1919-1929

Смеющийся человек идет по дороге будущего. Его совесть спокойна. Смех — физиологическая необходимость, Он нужен нервной системе.

Если хотите стать знаменитостью, гоните прочь любую мысль о провале. Успех зависит от состояния вашего духа. Ваш успех будет длиться столь долго, сколь долго им будут заняты ваши помыслы.

Заботьтесь о чистоте телесной и духовной. Ваш худший враг — алкоголь. Я ни разу не выпил ни капли спиртного. И в этом заслуга моей матери. Я обещал ей в возрасте восьми лет не притрагиваться к напиткам» и т. д. и т. п.

Фэрбэнкс понял, что «слишком незаметен в фильмах с большим количеством статистов и помпезной постановкой» (Альбер Бонно, «Синэ-магазин», 5 марта 1926 года). Он передал Валентино своего «Господина Бокэра» и вновь добился блестящего успеха в фильме «Дон Ку, сын Зорро» (режиссер Доналд Крисп, 1925), где играл и старого идальго и его сына. Молодой калифорниец, прибывший на учебу в Кастилию, давал уроки спорта и верховой езды европейцам. Но фильм не имел того успеха, как «Робин Гуд» или «Багдадский вор»…

Тогда Дуглас прибегнул к цвету в «Черном пирате» (постановка Ола Паркера, 1926), что позволило снять превосходные подводные сцены. Затем он отправился с Мэри Пикфорд в европейское путешествие, и в Париже среди прочих знаменитостей они встретили Жана Ренуара и его друга и сценариста Пьера Лестренгэ. Последний писал («Синэ-магазин», 15 июля 1926 года):

«Тонкие усики, словно ласточкин хвост, оттеняющие рот с великолепными зубами, смех, протянутая рука. Да, это — Дуглас. Он прямо-таки излучает сердечность. Он очень прост и любезен, говорит с простотой и без насмешек.

«Образ жизни в Голливуде уникален для тех, кто любит кино. Здесь атмосфера, которую питают мысли всех народов мира…»

Он смеется… и подталкивает нас к лифту. «Говорят, американцы долговязы, а французы низкорослы. Но вы оба…» Он смеется, поскольку мы с Ренуаром выше его на полголовы».

Его маленький рост поражал всех, кто впервые встречался с ним в жизни. Обычно он выбирал для своих фильмов людей ниже среднего роста и на голову превосходил их. Но он смягчал такое впечатление о себе любезностью и акробатическими проделками, когда принимал гостей у себя дома в Голливуде. Ферри Пизани, который не жаловал Дугласа, злословил: «Дуглас любил хвастаться своими талантами перед гостями. Он как бы изображает ребенка, когда срезает ударом кнута сигару у самых губ ассистента или демонстрирует публике свою гибкость. На самом деле все это — рекламная постановка. За его ребячеством скрывается расчетливый и практичный ум. Горе тому смельчаку, который, приняв зa чистую монету, вызов Дугласа, захочет доказать свое превосходство» [62].

В 1926 году Дуг и Мэри, как их звали во всем мире, находились в апогее славы. Они объехали всю Францию, побывали в Берлине, посетили Италию.

В Берлине Дуг и Мэри увидели «Потемкина» Эйзенштейна, который покорил их. Они приняли официальное приглашение «Совкино» и отправились в СССР. Мэри Пикфорд писала в своих мемуарах:

«Я никогда не забуду нашего путешествия в Россию в 1926 году; как нас предостерегали против этого путешествия; принятые нами предосторожности перед въездом на эту terra incognita Революции; тайные планы бегства на аэроплане, если дело пойдет плохо; опереточные страхи Дугласа — и трогательно-волнующая любовь со стороны народа…

У самой русской границы из нашего вагона вышли все, кроме одного инженера. И мне подумалось: нам предстоит пересечь реку Стикс или какое-то другое препятствие, отрезающее все пути назад. Мы прибыли в Минск в одиннадцать часов вечера. Стояла безлунная ночь. Наш багаж тщательно досмотрели в примитивном здании таможни, напоминавшем мне хижины Крайнего Севера на моей родине, в Канаде…

Мы с Дугласом провели в Москве неделю — неделю, заполненную приемами, встречами, бесконечными празднествами. <…> Однажды вечером Дуглас вернулся в «Метрополь», и его прямо-таки испугала несметная толпа людей, стоявшая у дверей гостиницы. Люди не расходились из-под наших окон с первого же дня приезда. Стоило кому-нибудь уйти, его место занимал другой. Но такого количества, как в тот вечер, не собиралось никогда. Люди не хотели уходить от гостиницы, несмотря на конную милицию, сдерживающую их. Нас звали по именам.

В отчаянии Дуглас схватил в охапку американского корреспондента, говорившего по-русски, и вытащил его на балкон третьего этажа. Он объяснил толпе, что я плохо себя чувствую — истинная правда — и нуждаюсь в отдыхе, поскольку через несколько часов мы покидаем Москву.

Когда люди выслушали его, они начали аплодировать, и я никогда не забуду этих аплодисментов. Тысячи русских женщин, мужчин и детей, сгрудившихся перед гостиницей, хлопали в ладоши, не касаясь их и не производя ни звука. Затем, соблюдая глубочайшую тишину, они удалились» [63].