Том 7. Лавка древностей

Мистер Уизерден промолчал, и Брасс заговорил снова: — Если вы будете любезны полюбоваться вот на это, — и, сдвинув зеленый козырек на лоб, он показал страшный фонарь под глазом, — у вас невольно возникнет вопрос, где меня так изукрасили. Если же переведете затем взгляд на мое лицо, вам захочется узнать, почему оно так исцарапано. То же самое и со шляпой — почему она пришла в такое состояние, в каком вы ее видите? Джентльмены! — И Брасс со всего размаха ударил кулаком по своему головному убору. — На все эти вопросы у меня один ответ — Квилп!

Трое джентльменов молча переглянулись.

— И я повторяю, — яростно продолжал стряпчий, изменяя своей обычной слащавости и косясь на сестру, точно все это предназначалось для ее сведения. — Я повторяю: на ваши вопросы есть только один ответ Квилп! Квилп, который заманивает меня в свое поганое логово и радуется, глядя, как я шпарюсь, обжигаюсь, падаю, ломаю себе руки и ноги! Квилп, который за все время нашего знакомства, с первого и до последнего дня, относился ко мне хуже, чем к собаке! Квилп, которого я всегда ненавидел от всей души, а теперь ненавижу вдвойне! Квилп сам все затеял, а как только добился своего, так знать ничего не хочет, будто он тут ни при чем. Я не верю ему ни на грош. Разъярится как-нибудь, начнет паясничать, буйствовать и, будь он замешан хоть в убийстве, все выболтает, — себя не пожалеет, лишь бы мне насолить. Итак, джентльмены, — заключил Брасс, снова нахлобучивая шляпу, сдвигая козырек на глаз и в припадке раболепия сгибаясь в три погибели, — к чему я клоню? Как вам кажется, джентльмены? Неужто вы не догадываетесь?

Наступило молчание. Брасс самодовольно улыбнулся, видимо восхищенный тем, какую он им задал хитрую головоломку, потом сказал: — Одним словом, я клоню вот к чему: поскольку истина выплыла на свет божий и тут уж ничего не поделаешь, — а истина, джентльмены, вещь возвышенная, величественная, хотя мы не всегда бываем рады лицезреть ее, равно как и многие другие возвышенные и величественные явления природы — например, грозу и прочее тому подобное, — итак, джентльмены, я считаю, что мне следует выдать этого человека, не дожидаясь, когда он выдаст меня. Мое дело плохо, сомневаться тут не приходится. А посему, если других доносчиков не нашлось, я возьму это на себя и на том преуспею. Сара, душенька, твое положение не так уж плохо, я хлопочу в собственных интересах.

И вслед за тем Брасс поспешно изложил все обстоятельства дела, очернив насколько возможно своего милейшего клиента, а себя выставив святым мучеником правда, подверженным, по его собственному признанию, человеческим слабостям. Свой рассказ он заключил так: — Должен вам сказать, джентльмены, что я не из тех, кто останавливается на полдороге. Как говорится: коли начал, так кончай. Можете сделать со мной все что угодно, препроводить меня куда угодно. Если нужно, я сейчас же изложу все в письменном виде. Вы будете милосердны ко мне, в чем у меня нет ни малейшего сомнения. Я рассчитываю на ваше милосердие! Вы благородные люди, люди с чувствительной душой. Я подчинился Квилпу в силу необходимости, а необходимость такая штука, что, если под нее нельзя подвести закон, она сама подведет любого законника. Вам я подчиняюсь тоже в силу необходимости и в силу того, что считаю такую политику разумной. Учтите и чувства, которые уже давно накипели во мне. Покарайте Квилпа, джентльмены! Воздайте ему по заслугам! Растопчите его! Сотрите его в порошок! Ведь он измывался надо мной столько лет! Неужто это пройдет ему даром!

Дойдя до конца своей исповеди, Самсон сразу обуздал душившую его ярость, снова поцеловал перчатку и улыбнулся такой улыбкой, на какую способны лишь подхалимы и трусы.

— И это… — проговорила мисс Брасс, которая до сих пор сидела стиснув голову руками, но теперь подняла на Самсона глаза и с ядовитой усмешкой смерила его взглядом, — это мой брат! И на него я работала всю свою жизнь, веря, что он все-таки мужчина, а не тряпка!

— Сара, душенька, — сказал Самсон, вяло потирая руки, — ты напрасно беспокоишь наших друзей. Кроме того, ты… ты раздосадована, Сара, и в досаде выдаешь себя, говоря не совсем то, что следует.

— Жалкий трус! — воскликнула эта очаровательная дева. — Теперь мне все понятно! Ты боялся, как бы я не предала тебя первая! Да неужто им удалось бы вырвать у меня хоть одно слово? Нет, никогда! Хоть бы они двадцать лет надо мной бились!