Том 8. Барнеби Радж

— Взять хотя бы племянницу Хардейла, твою пламенную страсть, — продолжал мистер Честер небрежным тоном человека, который приводит первый пришедший в голову пример. — Ты, конечно, горячо верил, что это девушка с «большим сердцем». Сейчас она оказывается уже девушкой «без сердца». А между тем она все та же, Нэд, все та же.

— Нет, сэр, она переменилась, — воскликнул Эдвард, вспыхнув. — И я уверен — под чьим-то дурным влиянием.

— Ты получил холодный отказ, не так ли? — сказал его отец. — Бедный мой мальчик! Я же тебе еще накануне это предсказывал… Передай мне, пожалуйста, щипчики.

— На нее повлияли, коварно обманули ее! — крикнул Эдвард, вскочив с места. — Ни за что не поверю, что она сама захотела отказать мне, когда узнала из моего письма, что я беден. Я знаю — ее мучили, ее вынудили к этому. Пусть нашей любви конец, и все между нами порвано, пусть она оказалась недостаточно стойкой, изменила и мне и себе, — я не верю и никогда не поверю, что ею руководил какой-то низкий расчет, что она отказала мне добровольно. Этого не может быть!

— Честное слово, я краснею за тебя, — шутливо промолвил мистер Честер. — Хотя мы часто не знаем самих себя, я горячо надеюсь, что эту безрассудную пылкость ты унаследовал не от меня. Ну, а что касается мисс Хардейл, дорогой мой, так она поступила вполне разумно и естественно. Сделала именно то, что ты ей предлагал, Это я слышал от Хардейла. Я так тебе и предсказывал, впрочем, для этого не требовалось особой проницательности. Она думала, что ты богат или хотя бы состоятелен, а оказалось, что ты бедняк. Брак — это сделка. Люди вступают в брак, чтобы улучшить свое положение в обществе, поднять свой престиж. Брак — это вопросы о доме, мебели, ливреях, слугах, экипаже и прочих вещах. Раз и она и ты бедны — вопрос ясен. Ты не способен посмотреть на это с деловой точки зрения, а она проявила редкий здравый смысл. Чту ее за это и пью за ее здоровье! Пусть это послужит тебе уроком. Налей же и себе стаканчик, Нэд.

— Нет, никогда я не воспользуюсь этим уроком, возразил Эдвард. — И если правда, что испытания и годы накладывают свою печать на…

— Не говори «на сердце»! — вставил мистер Честер.

— …на людей, развращенных лицемерием света, — с жаром продолжал Эдвард, — то избави меня бог от такой мудрости.

— Ну, довольно, оставим это, — мистер Честер приподнялся с дивана и в упор посмотрел на сына. — Не забывай, пожалуйста, своих интересов, своего нравственного долга — сыновней любви, сыновних обязанностей и всего прочего, о чем помнить так приятно и благородно, иначе ты в этом раскаешься.

— Я никогда не буду раскаиваться в том, что сохранил человеческое достоинство, сэр, — сказал Эдвард. Простите, но я никогда им не поступлюсь ради вас и не пойду по тому пути, который вы для меня выбрали и на который рассчитывали толкнуть меня, тайно способствуя моему разрыву с мисс Хардейл.

Мистер Честер еще больше выпрямился и внимательнее всмотрелся в лицо Эдварда, словно проверяя, вполне ли серьезно он это говорит. Затем опять развалился на диване и, не переставая щелкать орехи, сказал очень спокойно:

— Эдвард, у моего отца был еще сын, такой же сумасброд, как ты, непокорный сын с вульгарными наклонностями. И однажды утром за завтраком отец проклял его и лишил наследства. Мне почему-то сегодня удивительно живо вспоминается эта сцена. Помню, я как раз в тог момент ел пирожок с вареньем… Этому сыну потом жилось очень трудно, и умер он молодым, — к счастью для всех, так как он позорил нашу семью. Очень прискорбно, Эдвард, когда отцу приходится прибегать к таким крутым мерам.

— Да, это печально, — отозвался Эдвард, — и не менее печально, когда сына, который любит отца и выполняет свой долг в самом высоком и подлинном смысле этого слова, отец на каждом шагу отталкивает от себя и вынуждает к неповиновению. Дорогой отец, — добавил он уже мягче и все с той же глубокой серьезностью, — я часто думаю о том, что произошло между нами, когда мы в первый раз обсуждали этот вопрос. Объяснимся откровенно, по-настоящему откровенно. Выслушайте меня.

— Я предвижу, что это будет за объяснение, и потому отказываюсь от него, Эдвард, — сухо остановил его мистер Честер. — Я заранее уверен, что этот разговор меня расстроит, а я терпеть не могу всяких огорчений. Если ты намерен противиться моим планам, не хочешь упрочить свое положение и сохранить тот блеск и почет, которые так долго сохранял наш род, словом, если ты решаешься идти своим путем, иди и унеси с собой мое проклятие. Мне очень жаль, но другого исхода я не вижу.

— Что ж, проклинайте меня, — сказал Эдвард. — Проклятие — это пустой звук, не более. Я не верю, что человек может проклятиями навлечь несчастье на другого, а в особенности на собственных детей, — это так же не в его силах, как заставить хоть одну каплю дождя или снежинку упасть из туч на землю. Подумайте, сэр, о том, что вы делаете.