Том 8. Барнеби Радж

Хорошо, что добрый конь Хардейла знал дорогу, ибо хозяин его во время этой скачки ни разу не осмотрелся кругом: он ни на мгновение не отрывал глаз от далекого зарева, к которому они мчались, как бешеные. Только раз он сказал тихо: «Да, это мой дом», а затем уже не разжимал губ всю дорогу. Когда они проезжали в темных и небезопасных местах, он не забывал придерживать Дэйзи, чтобы тот не свалился с седла, но делал это, на поворачивая головы и по-прежнему не отводя глаз от огня впереди.

Путь их был довольно опасен, ибо они мчались сломя голову не проезжей дорогой, а напрямик, пустынными проселками и тропами, где колеса фургонов оставили глубокие колеи, где узкая дорога была зажата между изгородями и канавами, и высокие деревья, сплетаясь над нею ветвями, не пропускали ни луча света. Но конь нес их вперед и вперед, не останавливаясь, не спотыкаясь, пока они не очутились перед «Майским Древом» и отсюда ясно увидели, что пожар уже догорал, словно огню не было больше пищи.

— Войдем на минуту, только на одну минуту, — сказал мистер Хардейл. Он помог Дэйзи сойти, затем соскочил сам.

— Уиллет! Уиллет! Где моя племянница и мои слуги? Уиллет!

С этим отчаянным криком он вбежал в дом. Увидел хозяина, связанного и прикрученного веревками к стулу, разоренную, разграбленную комнату. Нет, здесь никто не мог укрываться!

Мистер Хардейл был сильный человек, умевший владеть собой и сдерживать свои чувства. Но, хотя он видел зарево и понял, что его дом, вероятно, разрушен до основания, стерт с лица земли, ему только в эту минуту ясно представилось, что его ждет, — и он не выдержал: закрыл лицо руками и отвернулся.

— Джонни, Джонни! — лепетал Соломон. Этот простодушный человек плакал, не скрываясь, и ломал руки. — Дорогой старый Джонни, какое горе! Подумать только, до чего мы дожили! Увидеть вашу гостиницу в таком состоянии!.. Мистер Хардейл… И старый Уоррен тоже… Ах, Джонни, как это тяжело! Указав на мистера Хардейла, Соломон Дэйзи облокотился на спинку стула, к которому был привязан Уиллет, и громко зарыдал у друга на плече.

Пока Соломон говорил, старый Джон был нем, как вяленая треска, и только бессмысленно таращил на него глаза. Судя по всему, он совершенно не сознавал, что делается вокруг; но когда Соломон умолк, Джон устремил свои большие круглые глаза туда, куда смотрел причетник, — и, должно быть, в мозгу у него забрезжила смутная догадка, что кто-то пришел его навестить.

— Вы нас узнаете, не так ли, Джонни? — сказал Соломон, ударяя себя в грудь. — Я — Дэйзи, ну, вспомните… церковь в Чигуэлле… звонарь… а по воскресеньям у алтаря… Ну, вспоминаете, Джонни?

Мистер Уиллет несколько минут размышлял, затем пробормотал без Всякого выражения:

— «Тебя, бога, хвалим…»

— Вот, вот, оно самое! — торопливо подхватил Соломон. — Это я и есть, Джонни. Теперь вы пришли в себя, да? Ну, скажите же, что вы целы и невредимы!

— Цел? — протянул мистер Уиллет таким тоном, словно хотел сказать, что это его личное дело. — Невредим?

— Они не обижали вас? Не пустили вход палки, или кочергу, или другие тупые орудия, а Джонни? — допытывался Соломон, в сильной тревоге посматривая на голову мистера Уиллета. — Не били вас?

Джон сдвинул брови, опустил глаза с таким видом, словно решал в уме какую-то арифметическую задачу, затем поднял их к потолку — казалось, решение не давалось ему, — затем оглядел Соломона с головы до пряжек на башмаках и медленно-медленно повел глазами вокруг. Вдруг из них выкатились две большие, мутные, свинцовые слезы, и, мотнув головой, Джон сказал: — Если бы они оказали мне такую милость — убили меня, я был бы им очень благодарен…

— Полно, полно, Джонни, не говорите таких вещей! — захныкал его маленький друг. — Конечно, все это очень тяжело, но не до такой уж степени, нет, нет!

— Взгляните, сэр, — воскликнул Джон, обратив печальный взгляд на мистера Хардейла, который в это время, опустившись на одно колено, поспешно распутывал на нем веревки. — Даже «майское древо», старое, безгласное древо смотрит на меня в окно, как будто хочет сказать: «Эх, Джон Уиллет, Джон Уиллет, пойдем-ка с тобой, брат, да нырнем в ближайший пруд, если он достаточно глубок! Потому что для нас на этом свете все кончено!»

— Перестаньте, Джонни, ради бога! — закричал Соломон, потрясенный мрачным направлением мыслей мистера Уиллета и замогильным голосом, каким он говорил о «майском древе». — Будет вам!

— На вас свалилась большая беда, и потери ваши велики, — сказал и мистер Хардейл, нетерпеливо поглядывая на дверь. — Но я сейчас не в состоянии вас утешать, да и не время. Раньше, чем я уйду, скажите мне одно, и постарайтесь отвечать ясно, умоляю вас! Видели вы Эмму? Знаете что-нибудь о ней?

— Нет, — отвечал мистер Уиллет.

— Никто здесь не был, кроме этих собак?

— Никто.

— Может, они с божьей помощью успели уехать до всех этих ужасов, — сказал мистер Хардейл. Волнение и нетерпеливое желание поскорее очутиться в седле мешали ему спокойно распутывать искусно завязанные узлы, и он не успел еще развязать ни одного. — Дайте нож, Дэйзи!