Торговый дом Домби и сын, Торговля оптом, в розницу и на экспорт (Главы XXXI-LXII)

- Да, не будем говорить об этой истории, которая, как вы намекнули, дает мне одному (к счастью для всех остальных) особые основания быть благодарным... Но здесь в конторе нет никого, кто бы высказывался и чувствовал иначе. Не думаете же вы, что кто-нибудь останется равнодушным, если неудача или несчастье постигнет главу фирмы, и не будет этим искренне опечален?

- У вас, разумеется, есть основания быть признательным ему, презрительно сказал заведующий. - Да неужели вам неизвестно, что вас здесь держат как дешевый пример и знаменательное доказательство милосердия Домби и Сына, что споспешествует славной репутации этой великой фирмы?

- Неизвестно, - кротко ответил его брат. - Я давно уже уверовал в то, что меня здесь держат по другим соображениям, более бескорыстным.

- Вы как будто намеревались изречь какую-то христианскую заповедь, сказал заведующий, оскалив зубы, как тигр.

- Нет, Джеймс, - возразил тот. - Хотя братские узы между нами давно порваны...

- Кто их порвал, дорогой сэр? - спросил заведующий.

- Я, своим недостойным поведением. Я вас в этом не виню.

Заведующий, растянув рот и оскалив зубы, беззвучно произнес: "О, вы меня в этом не вините!" - и предложил ему продолжать.

- Хотя, говорю я, братских уз между нами не существует, не осыпайте меня, умоляю, ненужными насмешками и не истолковывайте в дурную сторону то, что я говорю или хотел бы сказать. Я собирался высказать лишь одну мысль: ошибочно предполагать, что только вы один, возвышенный над всеми прочими, удостоенный доверия и отличия (возвышенный с самого начала, я это знаю, благодаря вашим исключительным способностям и порядочности), поддерживающий с мистером Домби более близкие отношения, чем кто бы то ни было, стоящий, если можно так выразиться, на равной ноге с ним и осыпанный его милостями и щедротами, - ошибочно, говорю я, предполагать, что только вы один заботитесь о его благополучии и репутации. Я искренне верю, что нет в этой конторе никого, начиная с вас и кончая самым последним служащим, кто бы не разделял этого чувства.

- Вы лжете! - воскликнул заведующий, внезапно покраснев от гнева. - Вы - лицемер, Джон Каркер, и вы лжете!

- Джеймс! - вскричал тот, вспыхнув в свою очередь. - Что вы хотите сказать, произнося эти оскорбительные слова? Почему вы гнусно бросаете их мне в лицо без всякого повода с моей стороны?

- Я вам говорю, - сказал заведующий, - что ваше лицемерие и смирение, а также лицемерие и смирение всех служащих я не ставлю ни во что. - Он пренебрежительно щелкнул пальцами. - Я вижу вас насквозь. Вы для меня прозрачны, как воздух! Нет никого из служащих, занимающих место между мною и самым последним в этой конторе (к нему вы относитесь с участием, и не без основания, ибо вас разделяет небольшое расстояние), кто бы втайне не порадовался унижению своего хозяина, кто бы в глубине души не питал к нему ненависти, - кто бы не желал ему зла и кто бы не восстал, будь у него мужество и сила! Чем больше пользуешься милостями хозяина, тем больше терпишь от него обид, чем ближе к нему, тем дальше от него. Вот каково убеждение всех служащих!

- Не знаю, - отозвался брат, чье негодование вскоре уступило место удивлению, - не знаю, кто вам наговорил таких вещей и почему вам вздумалось испытывать меня, а не кого-нибудь другого. А вы меня испытывали и старались поддеть на крючок - в этом я теперь уверен. Вы и держите себя и говорите так, как никогда прежде. Повторяю еще раз - вас обманывают.

- Знаю, что обманывают, - сказал заведующий. - Я вам это уже говорил.

- Не я, - возразил его брат. - Ваш доносчик, если есть у вас таковой. А если нет, то ваши собственные мысли и подозрения.

- У меня нет никаких подозрений, - сказал заведующий. - У меня есть уверенность. Все вы - малодушные, подлые, льстивые собаки! Все вы одинаково притворяетесь, все одинаково лицемерите, все твердите одни и те же жалобные слова, все скрываете одну и ту же тайну, весьма прозрачную.

Его брат, не говоря ни слова, удалился и захлопнул дверь, когда тот замолчал. Мистер Каркер-заведующий медленно придвинул стул к камину и стал потихоньку разбивать угли кочергой.

- Трусливые, гнусные твари! - пробормотал он, обнажая два ряда сверкающих зубов. - Нет среди них никого, кто бы не притворился потрясенным и возмущенным... Ба! Любой из них, будь он наделен властью и обладай он умом и смелостью, чтобы этой властью воспользоваться, унизил бы гордость Домби и сокрушил ее так же безжалостно, как я разбиваю эти угли!

Дробя их и размешивая золу в камине, он с задумчивой улыбкой смотрел на свою работу.

- Да, даже и без такой королевской приманки, - добавил он. - И есть гордыня, о которой забывать не следует; доказательством служит наше знакомство.

Он погрузился в еще более глубокое раздумье и сидел, размышляя над темнеющей золой, затем поднялся с видом человека, оторвавшегося от книги, и, осмотревшись вокруг, взял шляпу и перчатки, направился туда, где стояла его лошадь, сел на нее и поехал по освещенным улицам; был вечер.