Торикаэбая моногатари, или Путаница

Тем временем умер Старший советник, и все придворные получили повышения. Химэгими, к этому времени внештатный Средний советник, стал еще и командиром Левой внешней охраны дворца. Нечего и говорить, что он выглядел несравненно блестящим и привлекательным. Сайсё, сын дяди прежнего государя, стал теперь секретарем Государственного совета. Узнав, что одна из девушек, о которых он мечтал, ускользнула от него как «струйка дыма», Сайсё притворялся, что не знает о радостном событии, и когда молодым людям случалось встретиться лицом к лицу, Сайсё вздыхал и таился, а Химэгими с удивлением думал, как это Ённокими могла отвергнуть человека, который так ее любил.

- 7 -

Химэгими было шестнадцать лет, Ённокими — девятнадцать, но телом и душой она была еще совсем ребенком. Все в этой девушке было превосходно, родители заботились о ней даже больше, чем о сестрах. Она гордилась этим и полагала, что могла бы занять самое высокое положение, о каком только можно мечтать. Подумывала даже о том, что могла бы выйти замуж и за самого государя. Ей казалось, что сын Садайдзина — Советник — недостаточно знатен для нее, но она этого не показывала, лишь потихоньку вздыхала, ибо ничего с этим поделать не могла. Однако Советник обладал нравом превосходным, никогда не обижал ее, разговаривал с ней очень нежно, так что по мере того, как они сближались, подобные мысли перестали ее посещать.

Всем в доме было известно, что супруги спят под одним покрывалом, но то, что они никогда не раздеваются на ночь и все еще не обменялись любовной клятвой, этого, конечно, никто знать не мог. Люди, правда, замечали, что муж выглядит не слишком влюбленным, а отношения между супругами хоть и уважительные, но какие-то уж слишком спокойные. Удайдзин полагал, что таким подходящим супругам и тысячу ночей проспать вместе — все будет мало, хотя в самих молодых такой страстности видно не было.

«Что ж, Советник еще так молод, вот он и осторожничает, но это пройдет», — говорил себе Удайдзин и не упрекал зятя, который был так хорошо воспитан, что не имел себе равных в этом мире. К тому же Химэгими и во сне не помышлял о том, чтобы увлечься кем-то на стороне, никогда, кроме праздников в усадьбе отца или в государевом дворце, не проводил ночей вне дома. Вот только несколько дней каждый месяц он испытывал какое-то подозрительное недомогание. В эти дни он не желал никого видеть и говорил: «Снова меня мучает этот злой дух!» — и скрывался у своей кормилицы в деревне. «Что бы это значило?» — беспокоились люди.

- 8 -

В пятнадцатый день девятого месяца, при яркой луне, в государевом дворце устраивали концерт. Химэгими был на ночном дежурстве. Жена государя, Дама из Сливового павильона,[5] готовилась отправиться к государю. Не то, чтобы Химэгими специально хотел подсмотреть, но все же он спрятался в тени ограды у Павильона глициний. Была уже глубокая ночь, но луна освещала каждый уголок. Сначала вышли девочки с факелами, на темные нижние одежды у них были надеты тонкие прозрачные шелковые накидки, по которым струились распущенные волосы. На придворных дамах, поверх обычной нижней одежды были наброшены тонкие с широкими рукавами накидки китайского покроя, почти спадающие с плеч. Дамы были прекрасны, как и ночное небо над ними, было так отрадно смотреть, как восхитительно они держатся, как грациозно Дама передвигается за занавесками. «Как горько! Ведь и я, если бы мое тело и моя душа были бы как у всех, мог бы вот так же отправиться к государю. Как это было бы прекрасно! Но мне приходится являться людям именно таким, как сейчас…» — так он думал, все больше приходя в мрачное настроение.

Если б быть мне лунойИ светить высокоПоверх облаков…Как было б прекрасно!Но судьба рассудила иначе.

«Неважно, что у меня самого такая несчастная судьба, но ведь моя сестра, будь она такая же, как все, могла бы быть среди этих девушек. И тогда все было бы хорошо. Пусть я печалился бы о себе, но радовался, что она отправляется служить государю…» Он задумался о своем одиночестве и о том, не лучше ли, чтобы и следы его потерялись высоко в горах. Какое-то время Химэгими наблюдал за процессией. Он повторял: «Если 6 быть мне луной…», а потом запел о луне и горе Хорай[6] и его бесподобно чистый голос поднимался к небу.