Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

…Толя, это замечательная статья. Я совершенно не понимаю, почему ее нельзя издавать. Ее можно издавать, ее нужно издавать. Я глубоко уверена, что прав совершенно Щербаков, который говорит: т. е. как нельзя издавать? Можно. Кто Вам сказал, что Ваша жизнь, людей, воспринимающих искусство, обрывается сразу? Это неправда. И та струйка крови из крошечных красненьких кусочков смальты, которая на Киевской Софии стекает с веретена у Богоматери огромной, во всю стену алтарную, замыкающую, – это же реальность. И ни разу за все осады этой церкви она ни разу не отвалилась, эта красненькая струйка. <…> У нас сейчас началась неделя Страстная. Христос опять пришел распинаться, в который раз. Как я валялась у него снова и снова в ногах, то не я была, то была старая блядь Магдалина, то была его святая, божественная мать, нет, мы все валялись у него в ногах и говорили: не надо, они того не стоят, а он снова и снова идет, ну хоть ты тресни. А он идет. И спектакль существует. И ты пишешь дивную статью. И я ее читаю. Исходя нежностью к тебе, к Диме, к Чехову. К Ольге Леонардовне, которая так хорошо играла и напрасно так долго играла. Вот я тоже играю слишком долго свою роль. Слишком долго я ее играю, но не я ею руковожу, и не я имею права ее прерывать. Толя, это изумительный текст. Воля твоя, конечно, я никому его не покажу, если ты это запрещаешь. Никому не покажу, но это я их лишу огромного счастья, огромной радости. Радости знать, что ты молодец. <…> Бог дал этой стране несколько прекрасных заветов. Пушкин их изложил словами своего героя, Пимена, «Описывай, не мудрствуя лукаво, все то, чему свидетель в жизни будешь…»

А мне пора, пора уж отдохнуть и «погасить лампаду», но тебе, как видно, не пора. Какое счастье, что ты не погасил лампаду, какое счастье, что ты написал эти строки. Нет, все именно так, как я знаю. Бог не попустит тому, чтобы это все погибло, нет, никогда, ведь я же его знаю, я его хорошо знаю. Он был рядом со мною, когда шла Вторая мировая война, а мы еще в ней не участвовали. А я жила тогда у моего деда, и это был 41 год, самое начало его… Летом того же года эта война начнется и для нас.

8 июня 2022

Бруклайн

Инночка, как ты меня обрадовала и взволновала последним письмецом. Настя сообщала, что силы твои на исходе, что тебе трудно не то что писать, но и диктовать. В том тексте, что я получил час назад, не видно исчерпанности сил, во всяком случае, тех, что относятся к твоей памяти, к сквозным для тебя мотивам и образам. Я сейчас залез в нашу с тобой переписку, которая началась в 2015 году, когда случился мой исход. Я перечитал наше ауканье через океан, которое длилось почти 8 лет, и поразился обратной перспективе. Что-то важное и настоящее пульсирует в твоих посланиях и диктовках. Я, безусловно, все это сохраню и даже попробую собрать в какую-нибудь книжицу. Я бы мечтал издать такую книжицу у Ирины Прохоровой или в нашем родном мхатовском издательстве. Присовокупил бы к нашей переписке твой портрет, настоянный на опыте нашего совместного марафона. Жизнь сама сплела наши сюжеты, надо бы теперь это все осмыслить, дать этому огранку. Твое последнее письмецо прямо толкает к этому. Как поразительно ты помнишь детали выставки ВДНХ, приуроченной к 50-летию СССР. Я почему-то сразу же вспомнил в ответ безумную поездку с Олегом Ефремовым в Тбилиси в преддверии 60-летия СССР. Мы решили тогда пригласить Темура Чхеидзе поставить в филиале МХАТ спектакль «Обвал» по повести репрессированного замечательного писателя Михаила Джавахишвили. Прилетели в Тбилиси, и там же в аэропорту Олег решил расслабиться. К вечеру он расслабился окончательно и, как это не раз бывало, доверился мне и из гостиницы не вышел. Ранним утром, часа в четыре, в день отлета в Москву (мы жили с ним в одном номере) произошел короткий и самый памятный наш разговор с Олегом. Про «веселие пити», про то, зачем он себя сжигает с двух концов. Вот тогда он объяснил мне механику этого дела, когда человек доводит себя до полного истощения, когда жизнь скукоживается и испаряется, и нет никаких сил эту жизнь длить, он вливает в себя несколько капель эликсира (для меня – отравы) и мгновенно с самого дна воспаряет в небеса. Ему казалось, что таким образом он спасает свою душу. В декабре 1982‑го Темур поставит на сцене МХАТа спектакль «Обвал», а там и Сережа Юрский, и Слава Любшин, и Катя Васильева. И наши с тобой разговоры, которые сейчас выплыли откуда-то из глубины моей дырявой памяти. Знаешь ли ты, вернее, сообщили ли тебе, что несколько дней назад Темурик в 79 лет (он на год меня младше) ушел навсегда в Тбилиси?