Традиция, трансгрессия, компромисс

Беспокойное поведение ребенка однозначно объясняется как результат враждебного действия конкретного человека: именно этот человек плохо посмотрел, плохо подумал или неискренне похвалил [Веселова, Мариничева 2010]. Важно отметить, что предлагает это объяснение всегда кто-нибудь из старших женщин. Старшие женщины брали на себя ответственность за ситуацию, интерпретировали ее и либо сами разрешали ее магическими средствами, либо звали специалиста – знающую. В диалоге, который приведен выше, отражается связь между тремя поколениями. Свекровь Валентины Гавриловны принадлежит первому поколению, она сама снимала сглаз. Валентина Гавриловна (второе поколение) вспоминает, что, будучи молодкой, она знала про озык, но не знала, как его снимать, – то есть она принимала интерпретацию событий, которую восприняла от свекрови в пору своего материнства. Ее дочь Александра Матвеевна (третье поколение) уже меньше уверена в причине недуга, но тем не менее она расспрашивает мать и относится к ней как к авторитету в вопросе снятия озыка. Это очень показательно: вплоть до 1970-х материнские практики деревенских женщин строились преимущественно на основании отношений между молодой женщиной и большухой-свекровью. Но, как мы указывали в главе 2, межпоколенческий конфликт второго и третьего советских поколений женщин проявился и в том, что молодые матери третьего поколения предпочитали обращаться к собственным матерям за советами, касающимися материнства. Содержание знания оставалось в целом тем же, но изменился путь его передачи.

Озык и оговор в приведенном нами примере – слова, которыми обозначают результат действия определенных речевых актов. О перформативном смысле таких речевых актов свидетельствуют определяющие их глагольные формы: обойкать (букв.: говорить «ой» – в смысле похвалы «ой, какая хорошенькая») или оговорить, как в истории, записанной от женщины 1925 года рождения:

У первой девочки дак озык был – оговорили ее. Озык, озык называется, оговорили ее. Озык, дак вот там обойкаешь, и он потом беспокоится, плакат все. Вот я ходила к одной тетеньке. Она мне сделала на воду, дак че тода – обкачивала. На воду слова какие-то наговаривала, да и окачивала этой водой, обливала. Вот. (д. Борок, Белозерский район, Вологодская область, 11 июля 2002 г., ФА, Bel20a-159)

Тридцатисемилетняя женщина, от которой мы записали следующее интервью в 2002 году, принадлежит уже к четвертому поколению, но разделяет те же взгляды. Обратим внимание на то, что она восприняла их не от свекрови, а от матери:

– …ойкать: «ой, ой, ой». Это слово считается плохим. Я это не от одной бабульки слышала, что если ойкаешь – ой, ой, ой, ой! – какое-то недобро оно несет, что именно – не говорит, не объясняет.

– А почему это называется одиивать?

– Я не знаю. Это, видимо, какое-то диалектное слово.

– …То есть когда говорят: «Ой, детки, ой!» – вот это как бы нехорошо?

– Считается, что нехорошо. Например, я это от нескольких слышала. От Александры Алексеевны, от своей другой бабушки, хотя очень любила ойкать, тем не менее, всегда говорила, что слово плохое. (Ж., 1965 г.р., Белозерский район, Вологодская область, 30 мая 2002 г. Bel20-170)

Непременным условием для непреднамеренного сглаза является особое отношение между ментальным и речевым действиями. Произнесенный комплимент превращается во вредоносное действие только в том случае, когда радость говорящего по поводу красоты или здоровья чужого ребенка не является искренней. (Замечание «ты не знаешь, что человек думает» часто встречается в рассказах о сглазе.) В понимании наших собеседниц, комплимент небезопасен, если за ним скрывается зависть или ревность.

В интерпретациях старших женщин способность причинять вред с помощью магии считается личным качеством, которое необязательно связано с дурными намерениями. Сам человек может признавать за собой подобную репутацию, в таком случае считая это естественным свойством: