Трагедия Цусимы

В самом деле: если даже на нашем пути действительно были японцы, то, разве только обладая даром ясновидения, они могли признать в одиноко идущей «Камчатке» корабль, принадлежащий к русской эскадре. Порукой тому служила ее внешность коммерческого парохода (и к тому же пребезобразного!). Наконец, если даже их осенило такое вдохновение, если им удалось «опознать» это сокровище, то какой смысл был нападать на нее? Разве ее потопление могло бы остановить движение эскадры?.. Тут какое-то недоразумение… Многие высказывали опасение: не натолкнулась ли она случайно на отряд немецких миноносцев? И если, чего доброго, открыла по ним огонь? Инцидент готов! и прескверный инцидент!

Последующие телеграммы были еще страннее и даже возбудили подозрение в мистификации.

«Камчатка» доносила, что некоторые миноносцы подходили на дистанцию одного кабельтова, что она приводит их за корму и, отстреливаясь, уходит от них разными курсами… И так до 11 ч. вечера!.. Всякому было ясно, что «Камчатка» с ее повреждением в машине (она и в полной исправности не могла дать больше 14 узлов), с ее артиллерией из нескольких 75-миллиметровых пушек, не могла бы держаться так долго против атаки целого отряда миноносцев. Будь это так, ее место давно было бы на дне Немецкого моря!.. Эти подозрения превратились почти в уверенность, когда в 11 ч. вечера получилась телеграмма, которой «Камчатка» просила «Суворова» показать свое место (т. е. широту и долготу), а затем — «обозначить место эскадры прожектором»…

— Ну, это кто-то шутки шутит! — говорили офицеры. — Кому-то надо знать наше место!..

Я предложил было в видах удостоверения личности просить нашего корреспондента сообщить имя, отчество и день рождения старшего механика «Камчатки». Такие сведения вряд ли могли быть в распоряжении «шутника». Предложение не встретило сочувствия.

Адмирал приказал ответить так: «Когда избегнете опасности, держите West, телеграфируйте ваше место, вам укажут курс».

Телеграммы прекратились.

Это было еще подозрительнее.

Слабый SW, балла на 3–4, развел-таки волну; из-за борта временами поддавало; сверху сыпалась какая-то дрянь — не то дождь, не то изморось; сырость пронизывала до костей… Дела у меня никакого не было, и неожиданно счастливая мысль пришла в голову: «Чего я тут зря толкаюсь?..» Мысль чисто артурская, когда, бывало, на рейде, в дежурстве, отстояв свои часы, разбудишь беспечно храпящего командира и, сдав ему «сдачу», сам не менее беспечно заваливаешься спать с твердой решимостью — с места не тронуться без тревоги — хоть взрывай!..

Многие смеются над приметами, а я так вот им верю…

Была у меня фотографическая карточка адмирала Макарова, полученная перед самым отъездом на войну. Конечно, ни в дороге, ни в Артуре я не мог собраться вставить ее в рамку, но возил с собою повсюду, как святыню, часто перечитывая те задушевные, простые слова, которыми была исписана оборотная сторона портрета — словно завещание, словно последнюю волю безвременно погибшего дорогого учителя… смею ли сказать — друга…

Конечно, и на «Суворове», в моей тесной каютке, этот портрет стоял на письменном столике, прислоненный к переборке. Обрез картона был обклеен узкой полоской красной бумаги (вкус фотографа), и вот… спустившись вниз, я увидел — очевидно, откуда-то протекло, — что струйка воды, сбежавшая по переборке, уделила несколько капель как раз на середину верхней кромки портрета, и эти капли, окрасившись на его бордюре и скатившись на стол, оставили вдоль лица и груди адмирала узкую, кроваво-красную полосу…

— Не к добру!.. — невольно подумал я, рассматривая портрет в надежде, что беду можно еще поправить; но нет — красная краска надежно въелась и уже засохла… — Быть худу!..

Я все-таки крепко заснул.

Меня разбудили, как мне показалось, звуки горна, игравшего тревогу.

— Во сне или наяву? — было моей первой мыслью. Топот ног людей, бегущих по трапам, грохот беседок со снарядами, катящихся по рельсам подачи, разом рассеяли сомнения… А вот — и первый выстрел!..

Я выбежал на кормовой мостик и почти наткнулся на младшего минера лейтенанта В., управлявшего кормовыми прожекторами, и старшего доктора Н., присутствовавшего в качестве любителя сильных ощущений.

— Что такое? В кого стреляют?

— Миноносцы! Минная атака! — заговорили они оба… — Вот! Вот!..

Только что выбежав из ярко освещенной каюты, еще не освоившись с темнотой, я ничего не видел…

Прожекторы светили вправо и по носу. Весь правый борт поддерживал энергичный огонь. Однако суматохи не было. Наоборот… То и дело слышались звонки приборов артиллерийской стрельбы, передающих приказания. Видимо, делом распоряжались. Это не было похоже на паническую «пальбу по воде», которой я был свидетелем 31 марта, в Порт-Артуре…

Поспешил на передний мостик, где должны были находиться адмирал, командир и прочее начальство. Пробегая мимо телеграфной рубки, взглянул на часы — 12 ч. 55 мин. ночи. Записал.