Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Приказали занять вагоны. Грузят нас по 80 человек. Назад дороги нет. На мне только брюки, рубашка и туфли. Дома я оставил сапоги и сумку с вещами, которые я подготовил, поскольку ходили слухи о нашем переселении на Украину, чтобы мы там работали[275]. Поезд перешел с одного запасного пути на другой. Хорошо зная этот железнодорожный узел, я понял, что мы стоим на месте[276]. В это время украинцы забавлялись, и мы слышали их разговор и смех. В вагоне становилось душно, нечем было дышать. Безнадежно, печально и ужасно. Мой взгляд скользил по всему и всем, но я не был в состоянии оценить масштаб беды. Я осознал, что предстоит испытать муки, страдания и голод, но не верил, что нас и наших детей ждет смерть от руки палача. В жутких мучениях мы прибыли в Малкинию[277], где простояли всю ночь. В вагон вошли украинцы и потребовали ценные вещи. Все отдавали, чтобы хоть на короткое время спасти свои жизни. У меня, к сожалению, ничего не было. Во-первых, я внезапно оставил дом, во-вторых, я все продал во время войны, чтобы как-то выжить, поскольку не имел работы. Утром поезд тронулся, и мы прибыли на станцию Треблинка[278]. Я заметил проехавший мимо нас поезд с оборванными, полунагими, голодными людьми. Они нам что-то говорили, но мы ничего не понимали. День был жаркий, стояла ужасная духота, всех страшно мучила жажда. Я посмотрел в окно. Селяне приносили воду, требуя за бутылку 100 злотых. У меня денег не было, кроме 10 злотых, а также серебряных монет в 2, 5, 10 злотых[279] с портретом маршала Пилсудского[280], которые хранил на память. Купить воду я не мог. Другие покупали. За один килограмм черного хлеба платили 500 злотых. До полудня меня мучила жажда. Затем вошел гауптшарфюрер[281] и выбрал 10 человек, которые нам принесли воду. Я немного утолил жажду. Нам приказали убрать трупы, но их не оказалось. В 16:00 поезд тронулся, и мы прибыли в лагерь Треблинка. Теперь у нас спала с глаз пелена. На крышах бараков стояли украинцы с карабинами и пулеметами[282]. Площадь была завалена трупами, голыми и одетыми, с обезображенными страхом и ужасом лицами. Черные и опухшие. Глаза широко раскрыты, языки высунуты, мозги разбрызганы, тела бесформенны. Везде кровь. Наша невинная кровь. Кровь наших детей, братьев и сестер, отцов и матерей. А мы, беззащитные, чувствуем, что нам не уйти от судьбы – и тоже станем жертвами наших убийц. Но что мы можем сделать? Если бы это был только кошмарный сон, но это реальность, к сожалению, это так называемое переселение, переселение на другой свет, сопровождаемое бесконечными мучениями[283].

Нам приказали выйти из вагонов во двор, по обеим сторонам которого находились бараки. Видим две доски объявлений с требованием под угрозой смерти сдать золото, серебро, бриллианты, деньги и другие ценные вещи. На крышах стояли украинцы с нагайками. Женщинам и детям приказали идти налево, а мужчинам – сесть во дворе справа. Неподалеку от нас работали люди: они складывали выгруженные из вагонов вещи. Я подкрался к ним и начал работать, за что и получил первый удар нагайкой от немца, которого мы прозвали Франкенштейн. Женщинам и детям приказали раздеться. Произошедшего с мужчинами я не заметил, но больше их не видел. Перед закатом прибыл еще один эшелон из Мендзыжеца[284], 80 % депортируемых умерли по пути. Мы начали выносить трупы. Нас били беспощадно до поздней ночи. Мы окончили работу. Я спросил одного из работающих, что это все означает. Он ответил, что с кем сегодня вы разговариваете – завтра уже мертвы. Мы ждем с ужасом и напряжением. Через некоторое время нам приказано стать полукругом. Появились шарфюрер Франц с собакой и украинец с пулеметом. Нас было около 500 человек. Выбрали примерно 100 и, выстроив по пять человек в ряд, повели дальше и приказали встать на колени. И я был среди отобранных[285]. Мы слышали выстрелы, стоны и крики расстреливаемых. Я их больше никогда не видел. Ударами нагаек и прикладов нас загнали в бараки. В них было темно, пол отсутствовал. Я сел на песок и задремал.