Третий Рейх. Война: до критической черты. Книга I

Красноармейцы и сами подчас пренебрежительно относились к собственной безопасности. Советский генерал Петр Григоренко писал, что к каскам в РККА было пренебрежительное отношение — считалось, что их носят только трусы. Будучи начальником штаба 8-й дивизии и объезжая ее позиции, он не встретил ни одного солдата, который носил бы каску. Между тем военный хирург профессор Костенко сообщил Григоренко, что 80 % погибших красноармейцев имели поражение в голову — почти все эти солдаты не носили каски. Костенко при этом заметил, что смерть при поражении головы через каску — большая редкость. В сущности, констатировал хирург, красноармейцы, которые не носят каски на фронте — это «самоубийцы по расхлябанности»[330]. У немцев же за появление на передовой без каски судили как за членовредительство. Все попытки Григоренко установить в своей дивизии порядок с использованием касок окончились провалом, а его самого стали считать трусом и тыловой крысой, трясущейся за свою жизнь… Другой мемуарист, советский ветеран войны, вспоминал, что в 1944 г. выданные пехоте новые каски просто оставили на дороге — на следующий день во всей роте каска была только у одного сержанта…[331]

Немецкий генерал Меллентин отмечал, что советская тактика представляла собой странную смесь умения просачиваться в расположение противника и мастерства в использовании полевой фортификации со ставшей почти нарицательной негибкостью атак и безрассудного их повторения на одном и том же участке. Отсутствие гибкости в действиях артиллерии и неудачный выбор района наступления с точки зрения местности свидетельствовали о неумении творчески подходить к решению задач и своевременно реагировать на изменения в обстановке[332]. Меллентин писал: «Индивидуальность советского солдата непрочна, она легко растворяется в массе; иное дело терпеливость и выносливость — черты характера, складывавшиеся в течение многих веков страданий и лишений. Благодаря природной силе этих качеств, русские стоят во многих отношениях выше сознательного солдата Запада, который может компенсировать свои недостатки лишь более высоким уровнем умственного и духовного развития… Комиссарам удалось создать в русской армии то, чего ей недоставало в Первую мировую войну, — железную дисциплину. Не знающая жалости военная дисциплина, которую, я уверен, не выдержала бы ни одна другая армия, превратила неорганизованную толпу в необычайно мощное орудие войны. Дисциплина — главный козырь коммунизма, движущая сила армии. Она также явилась решающим фактором и в достижении политических и военных успехов Сталина»[333]. Дисциплина в Красной армии оставалась крайне суровой до самого конца войны. Страх наказания был основной причиной тактической косности на всех уровнях командования. После войны американский генерал Омар Бредли вспоминал, что лейтенант армии США имел куда большую свободу действий, нежели советский командир дивизии. Командующие фронтами могли проявлять личную инициативу, но на более низких уровнях армии, корпуса и дивизии были по рукам и ногам связаны инструкциями Ставки[334].

Но и эта дисциплина первоначально ничего не давала; при всей храбрости и терпеливости красноармейцы были совершенно беспомощны без четкого руководства и разумных приказов, чего не было в первые месяцы войны, поскольку советское военное руководство планировало только наступательную войну: в ответ на вражескую агрессию должен был последовать уничтожающий удар Красной армии. В связи с наступательным характером военной доктрины советские военные специалисты совершенно игнорировали отступление — специфический, наиболее сложный вид маневра, требующий высокого мастерства. По свидетельству бывшего главкома РККА С. С. Каменева, Красная армия, как и старая российская армия, не умела совершать отступательный маневр, который обычно сводился либо к латанию дыр в обороне, либо к простому отходу. Кроме того, известный советский военный теоретик профессор А. А. Свечин еще в середине 20-х в работе «Опасные иллюзии» писал: «Советская власть получила от старого режима сложное наследство, в том числе и ту “пуховую перину”, которая создает иллюзию о бесконечности русской территории, предоставляющей широкие возможности для отступлений, о неуязвимости для внешнего врага политического центра, о русской земле, которая сама остановит любое вторжение»[335]. Поэтому представления о том, как действовать в отступлении, у советского высшего и среднего командного звена не было. Генерал Меллентин также писал, что из всех видов боевых действий отступление под сильным давлением противника является самым трудным и опасным. Когда знаменитого немецкого фельдмаршала Хельмута Мольтке хвалили за его руководство франкопрусской войной 1870–1871 гг., и один из поклонников сказал, что его можно поставить в один ряд с такими великими полководцами, как Наполеон, Фридрих Великий и маршал Анри Тюренн, — Мольтке ответил: «Нет, ибо я никогда не руководил отступлением»[336].