Третий Рим. Имперские видения, мессианские грезы, 1890–1940

Рим так велик, что взором объять его нельзя. В Городе, где бы ты ни был, ты всегда оказываешься в середине. Что в других странах находится по частям, в нем одном соединено вместе. Ты в Риме найдешь и утонченность Востока, и просвещенность Греции, и причудливость далеких земель за Океаном, и все то, что есть в нашей родной Галлии. Жители всех провинций и народы всех других стран смешиваются здесь в одну толпу. Рим – это в сокращении мир.

Через восторженные комментарии Юния и Ремигия Брюсов высказывает мысль, что Рим содержит в себе весь мир. Константинополь, «второй Рим», становится, таким образом, ненужным. Тем самым Брюсов высказывает скрытое осуждение не только антиимпериалистического посыла Мережковского, но и его раннего понимания славы России как Третьего Рима. Раз Константинополь избыточен, то и нужды в Третьем Риме нет. Брюсов сосредоточивает внимание на первом, Западном Риме и его славе и перечисляет в тексте многочисленные достижения Рима IV века в культурной, научной и социальной сферах. Значимо и то, что раннее христианство не играет роли в том идеальном представлении о многообразии Рима, о котором рассуждают персонажи Брюсова. Для него важнее слава земного мира.

При этом обожаемый Брюсовым Рим, идеальная империя и храм многих истин, парадоксальным образом породил окружение, в котором возникла и победила новая «истина», несовместимая с самой империей. Поддерживаемое не каким-то изначально присущим ему превосходством, а своей новизной и вдохновляющей силой судьбы, христианство набирало силу и в конце концов одержало победу. Брюсов изображает христианство почти постоянно в непривлекательном свете, не делая, в отличие от Мережковского, различия между жизнерадостной греческой верой и застойным, нетерпимым «историческим» христианством. Отец Никодим, вовлеченный в любовную связь с женой Тибуртина, лицемер и сплетник. Жена Тибуртина и старшая дочь узколобые и неприятные. Последователи Реи лишены духовности и преданы ее делу только из-за ночных оргий[187]. «Если есть “чудо” в христианстве, то только одно: что такая бедная содержанием религия, вся составленная из клочков египетской мудрости, еврейства, неоплатонизма и других учений, могла иметь такой успех», – заявил Брюсов в 1919 году [Максимов 1969: 185, примеч. I][188]. Единственный христианин, которого Юний и его языческие соратники неизменно считают достойным уважения, – это Амбросий, чья бесстрашная сила воли и великолепные организаторские способности напоминают даже консервативному Тибуртину римских героев прошлого. Но Амбросий, преданный приверженец христианства, настроен полностью уничтожить языческое прошлое – он ясно дает это понять в разговоре со своим двоюродным братом Симмахом об алтаре Победы:

Пусть гибнет Рим! – громовым голосом воскликнул епископ. – Пусть гибнет империя! На ее развалинах я создам другую, вечную и непоколебимую. Я воздвигну новый Рим, и уже не Город подчинит себе некоторые племена земли, но Церковь христианская объединит в одно стадо все народы! (127).

Слова Амбросия идут вразрез с идеальным представлением самого автора о религии и империи. Основное возражение Брюсова против образа мышления христиан, которых он изображает столь непривлекательно в своих романах, кроется в нетерпимости, которую он видит в новой вере, нетерпимости, допускающей существование только одного возможного нарратива, а не множества голосов, сливающихся в разнообразное целое. «Мы – путь и истина и жизнь; нет пути к Богу, как только через нас», – заявляет Рея, окруженная толпой поклонников Змия (327). Следует отметить, что историк Гастон Буассье, один из основных источников Брюсова при изучении дебатов Амбросия и Симмаха, утверждает, что настоящий Амбросий был на деле более предан идее религиозного плюрализма, чем Симмах, который хотел, чтобы римские боги были признаны основой официальной религии Рима. Брюсов, стремившийся в целом к исторической достоверности, здесь становится просто писателем и рисует Амбросия в самых ярких красках как непримиримого христианина[189].